В успокоительном обращении и в словах об отдыхе Слэд почувствовал прямой совет не выходить пока из этого дома. Посол не спускался до откровенности, которая нарушила бы этикет, но явно обещал свою поддержку. Таким, собственно, офицер и привык представлять себе старого Стрэтфорда Рэдклифа, немного — моряка, немного — промышленника, немного путешественника, но во всем «своего человека», умудренного жизнью и обласканного доверием английского кабинета.
Посол вышел. Офицер, пересиливая дремоту, встал, подошел к окну и отдернул занавес. «Таиф» стоял на рейде. Море, расчерченное громадными тенями гор, на которых раскинулся город, как бы выталкивало наверх, поддерживая на весу, этот неприютно маячивший в темноте ночи корабль. Казалось, «Таиф» находится совсем близко от дома посла, мачтами своими касаясь его ограды, и просит прибежища. Отсюда был виден залив и кое-где темные квадраты береговых батарей в глубине миртовых садов. С Босфора затейливой грядой бежали по морю красные огоньки: то ли каботажный бот перевозил береговую стражу, то ли патрульное судно направлялось в море. По разбитой мостовой стучали глухо повозки, и чей-то голос надсадно пел, скорее выкрикивал слова давно известной Слэду и уже надоевшей ему песни:
Слэд вдруг понял, сколь опостылела ему за много лет служба в турецком флоте и надоели эти манившие сюда когда-то берега Босфора. Не будь здесь английского посла, он, наверное, сейчас бежал бы из Турции. Он никогда не задумывался над тем, что, собственно, связывает его с этим народом, и, принимая мусульманство, во всем подражал тем своим соотечественникам, которые в любой части света готовы были пренебречь всем, лишь бы выйти в люди. Что же делать, если в Турции, чтобы служить, надо быть правоверным.
Адольфус Слэд любил говорить о том, что Восток ждет своих цивилизаторов, исследователей, знатоков, и без всяких причин ссылался почему-то на Байрона, которого чтил в числе их. Надо ли скрывать, что, подобно другим англичанам, находившимся здесь, он ждал, чем кончится война на Кавказе. Если бы Шамиль с помощью Турции добился автономии, то он, Адольфус Слэд, первый предложил бы горцам свои услуги в качестве… адмирала их новоявленого крохотного флота. Служили же некоторые неудачливые товарищи Слэда у египтян, а иные, бывали случаи, не брезговали и корсарством. Рассуждая обо всем этом, Слэд приходил к выводу, что человеку интересно испытать все, что ему подвластно, ибо что такое мир, если не громадная арена для действия сильного и знающего себе цену человека! К тридцати годам Слэд побывал в Африке и почти везде на Востоке. Прошлое и настоящее Оттоманском империи, султанский дворец на месте Византии, древний Царьград — нынешний Константинополь с его «святыми местами», фанатизм янычар, улемов, леность быта, — могло ли все это не привлечь сюда Слэда! На Черном море он знал одну страну, которой побаивался и не понимал. К его сожалению, она владела сильнейшим флотом и считалась здесь оплотом славянства. Побывав однажды в этой стране, Слэд увидел, что при всей схожести государственного управления с другими европейскими странами, народ ее более бескорыстен, великодушен, озабочен судьбами человечества и чуть ли не его, Слэда, несчастиями. При нем в Севастополе офицеры разговаривали о спасении Греции, о том, как вредят иноземцы на флотах. Все это было ново и тревожно. Слэд вернулся в Константинополь удивленный не столько видом новых кораблей, входящих в строй, сколько этими разговорами.
И сейчас, испытав в Синопском бою победную силу русских, он смутно искал секрет боевой их слаженности. Обо всем этом он не сумел бы передать послу, да и что нужды во фразах, не относящихся к делу.
Но и другое преследовало Слэда, мутило память: перед ним вставала картина недавней репетиции морского боя с эскадрой Нахимова на Спитхедском рейде.
