— В наших донских станицах чего не услышишь! — помявшись, ответил казак. — Сказывают, будто он вроде казачьего атамана, выборного, а матросы его вроде казаков с одного куреня, и коли не прав кто, так он, Нахимов, над всеми свой суд вершит, но никого не обидит. И будто обратился он к своим матросам: «Не сдадим, братцы, город, и все тут!»
— А на корабле ты бывал, старинушка?
— Казаку что делать на корабле, ваше превосходительство? Казаку конь по реестру да…
— А ныне, казак, матрос с казаком не раз на берегу встретятся, оборвал адмирал.
— Вот, и так говорят, ваше превосходительство, о Нахимове. Всем ныне воевать вместе под его начальством.
До Корнилова долетали отдельные слова, произнесенные казаком.
— Ну, прощай, старинушка, — застеснялся вдруг, заспешил Нахимов и, нагнав спутников, сказал Корнилову:
— Любит наш народ, когда к нему обращаются за помощью. Любит верящих в него и платит тем же, а пуще всего- свободу свою.
— Кажется, вы чуть ли не за матросского атамана сошли, Павел Степанович, — усмехнулся Корнилов.
— А вы не смейтесь… Грешно над тем стариком смеяться. Он свою любовь да надежду на нас, моряков, перенес… Не кажется ли вам, что люди живут чем-то глубоко своим, заветным, ну и о нас своим чередом говорят, думая, повторяю, о своем… И лучше они о нас с вами думают в своих чаяньях, чем стоим того. Очень мы многодолжные перед людьми, Владимир Алексеевич. Войну окончим и еще больше должны останемся… И права помещиков на мужиков отменит государь император, увидите!
— Реформ не миновать, не только, пожалуй, крестьянских, но темно будущее, Павел Степанович, неясно и в Европе…
— Темно, говорите? — Нахимов легко подогнал коня, прислушался: с моря доносились одиночные залпы. — А не потому ли, что мы с вами «люди темные»? Вот и темно. Многодолжные мы, говорю вам, не так ученые, а придется переучиваться, верят нам — значит заставят. Я — и о себе и об офицерстве, о дворянстве нашем, — к слову пришлось.
Дальше ехали молча. Горный ветер с шумом пригибал ветви деревьев, и казалось, гонялся за ланью, мелькнувшей в кустах. В небе искрились звезды, особенно яркие здесь, на горах. Завидя обгорелый пень, шарахнулся вдруг конь Нахимова и движением этим вывел из раздумья седока, Корнилов давно уже с улыбкой наблюдал за Павлом Степановичем, он в забывчивости что-то шептал губами.
Нахимов думал о совершенном за сегодняшний день, возвращался к разговору с ополченцами. Как лучше ввести ополченцев в бой? У людей этих большой опыт. Вся Россия за их спиной, с муками и помыслами простых людей. Матросские унтера многому их обучат и сами от них наберутся ума. А победим — многие из ополченцев, из лучших русских людей, поселятся здесь, на Крымской земле.
Нахимов спохватывается и, показывая рукой на одинокий пароходик, пересекающий бухту, шутит:
— С вашей стороны, Владимир Алексеевич…
— На вашу, Павел Степанович…
Оба смеются, помня недавний разговор, не желая возвращаться к нему, но не отказываясь от убеждений, что командование в городе должно быть единым. Только лишь столь редкое взаимопонимание обезвреживает пока создавшееся двувластие, вернее разделение города между двумя начальниками.
Ранняя осень серебрит на горах чешуйчатую листву буков. В горном лесу по-осеннему звучно бежит полноводный глубокий родник. Кони пьют воду. Рассвет нежно касается хрустально чистой поверхности родника, окрашивая желтизной и как бы согревая воду. Та же теплая желтизна лежит пятнами на листьях уже увядающих кленов. Титов незаметно всовывает в подсумки седла букет горных цветов.
Всадники трогают коней и часом позже отсюда, так кажется им, приносят в осажденный город, к землисто-серым стенам бастионов, бодрую прохладу утра, таящую в себе крепость горного воздуха и устойчивость осеннего цветения.
Рассвет застал Нахимова в командирской землянке Малахова кургана. Окна не было, свет проникал дымчатыми струйками через щели недавно сложенной из камня бугристой стены. За ночь откуда-то из глубины земли натекла в землянку лужа, и казалось, что небольшой стол в углу и койка, застланная черным суконным одеялом, стоят глубоко в воде. Нахимов поискал взглядом полусапожки, быстро оделся, и, перескочив лужу, по узкому коридору прошел в конец бастиона. Из темных узких коридоров, ведущих в глубину бастиона, несло прохладой и угарным дымом. Там при копотном свете факелов всю ночь долбили ломами каменистую стену, соединяя один с другим подземные проходы.
Рассвет золотил медные стволы пушек и высушивал росу, примявшую было пыль. Во дворе возле груды ядер стояла двуколка, оглоблями вверх, и на ней бочка с водой. Нахимов на минуту вытащил пробку и, набрав воды в пригоршню, освежил лицо. Кто-то быстро-быстро подал адмиралу грубое, солдатское полотенце. Нахимов поднял глаза и узнал Левашова.
— Вы! — сказал он несколько удивленно. — Бодрствуете?
— Не спится, ваше превосходительство.
— Ну, пойдемте вместе!..
