Не в привычках Павла Степановича было, между тем, прибегать к этим прозвищам и простонародным словечкам. Может быть, потому, что другие любили щеголять молодцеватыми обращениями к солдатам, величая их «русскими орлами» да «героями-ребятушками», и этим сами как бы поднимались в собственных глазах. Нахимову мнилось в этом обращении нечто лубочное.
Полюбившийся севастопольцам генерал Хрулев мог крикнуть своим молодцам, ведя их в атаку: «Благодетели, за мной!» — и земно кланяться им в благодарность, но тот же Молер не выговорил бы этих слов перед строем, а если бы и произнес, то насмешил бы всех!
Молер молчал, но капитан первого ранга Вегов не согласился с высказанным Нахимовым о подготовке к зиме.
— Страшно подумать, судьба России зависит от количества пороха на севастопольских складах. — Он стал лицом к Молеру. — Как старший из севастопольских ветеранов, почту за честь предложить всеми нами любимому адмиралу Нахимову несколько вопросов.
— Спрашивайте, — Молер качнул бритой маленькой головой.
— Первое — о воинском достоинстве. Можно ли брать всерьез обучение наших разночинцев, производимое наспех, и расселение их по редутам? Долголетнему опыту командиров предложить взамен пагубную неопытность волонтеров? Второе: комендант любой осажденной крепости волен не подавать виду, что гарнизон его слаб, но старшие офицеры должны знать, обречена ли крепость или может устоять. Капитуляция смерти подобна, но и оборона без средств на то чревата бесславной гибелью, ибо российские донкихоты не умножат отечественной славы сим военным поражением… Что может быть хуже неведения? Враг, в десять раз сильнейший, коли и победит, но не в позор нам, не Россию возьмет, а Севастополь…
— Я думаю, господину Вегову не пристало говорить далее! — с места выкрикнул Нахимов.
— Но позвольте, Павел Степанович, — поднялся с кресла Молер, — вам ли, столь терпимому к рассуждениям, пенять на некоторую откровенность господина Вегова?
— В дни войны то не откровенность, а паскудство!..
— Ваше превосходительство! — запальчиво крикнул с места Вегов. Сожалея о моем малом чипе, не могу простить оскорблений…
— Пустое, — резко ответил Нахимов. — Позвольте отвечу севастопольскому ветерану.
Он также поднялся с места, и теперь два генерала стояли друг против друга, за столом, вокруг которого настороженно сидели старшие офицеры гарнизона.
— Не частное, сиречь не местное предприятие — защита наших севастопольских твердынь! — звучал в сумрачной тишине хрипловатый голос Нахимова. — Защиту ведет Россия всем опытом обороны своих крепостей и военным знанием, переданным ее полководцами. Был ли обречен Суворов и послушал бы он своего офицера в день взятия Чортова моста, если бы предложили Суворову сдаваться французам? Для того ли потопили мы семь славных наших кораблей, чтобы рассуждать о своем позоре? И не множатся ли средства обороны самой смелостью защитников, не побоявшихся десятикратно сильнейшего врага? Господину Вегову, хочу надеяться, не помешает в бою выраженное здесь малодушие, он не ослабит свою решительность в действиях этими сомнениями, не делающими ему чести. Корнилова здесь не было. Вечером Павел Степанович приехал в заброшенную свою квартиру в доме унтер-офицерской вдовы и сел за работу. Книги по фортификации, таблицы артиллерийских расчетов лежали на его столе вместе с картами нового Севастополя. Старый — не имел береговых укреплений. Из всех крепостей, которые знала история, Севастопольская будет самая необычная… по замыслу. Нахимов мысленно рисует себе расположение Малахова кургана. Матросские домики пока еще огибают его, лежат в низине бесстрашной, огороженной высокими рвами деревенькой. Только глубиной укреплений и защитным огнем соседних батарей можно помочь ему. Но если бы отрядить сюда тысячу землекопов с лошадьми и воздвигнуть насыпь в большую гору! Говорят, в России мастер Перегудов изобрел землеройную машину. Эх бы сюда Перегудовых!
Нахимов вспоминает разговор с разночинцами и тут же обеспокоенно отмечает в записной книжке: «Смоленского учителя держать в резерве, нужен будет позже. Унтерам учить разночинцев».
Адмирал представляет себе, каким станет Малахов, если пустить на него этих пришлых и пока необстрелянный. И без них сколь беспечен этот «смертный бивуак»; в амбразурах не редко увидишь матроса, склонившегося над котелком с кашей. Возле пушек торговки носят горячий сбитень и машут полотенцами, ставят самовары и вместо трубы прилаживают корпус французской ракеты. Забывают, что, не ровен час, залетит сюда «лебедушка» — английская пуля без чашки и «молоденькая» — с чашкой, а то и «лохматка», сиречь бомба. А пароходы, перевозящие людей с южной стороны на северную и обратно, ходят при всех огнях, и на палубах поют песни.
