Пистолет, вынутый Шкодиным, выглядел действительно нарядно. Обычной системы «Вальтер», он был разукрашен так, как украшают дорогое именное оружие. Все части пистолета покрывал никель, на рукоятке красивой формы золотая пластина с выгравированной на ней большой надписью.
— Кто прочтет? — предложил Шкодин. — Тут что-то и про Геринга…
Грудинин взял оружие и, заинтересовавшись не столько надписью, сколько изяществом отделки пистолета, вертел его в руках. Надпись так и не успел прочесть. В землянку шумно ввалился Болтушкин с термосом за плечами. При виде его все оживились и даже Шкодин сунул пистолет в карман, потянулся к голенищу за ложкой.
— Нехай немцы энзэ кушают, а мы и горячее заработали, — восхитился Вернигоренко, принимая от Александра Павловича термос и ставя его на стол. Не затемняя окошка — немцам сейчас не до полетов, — зажгли одну из валявшихся в блиндаже плошек, принялись за еду. Тепло блиндажа и горячая еда окончательно разморили солдат.
— Эх, сейчас бы минуток сто, — блаженно проговорил Злобин, делая вид, что собирается прикорнуть на стоящих в углу нарах. Но никого не соблазнило это предложение. Не до того. Кто пополнял опустевшие патронные сумки, кто наспех подшивал оборванную шинель, кто просто грел руки у огня.
Букаев затянулся первой с начала наступления цыгаркой и философски посматривал на содержимое немецкого блиндажа. Его всегда изумляло обилие бумаги в жилье, покидаемом гитлеровцами. вот и сейчас весь пол был завален книжками, брошюрами, отпечатанными на глянцевой бумаге, иллюстрированными журналами с фотоснимками марширующих солдат и каких-то девиц, бесчисленным множеством газет, в заголовках которых была оттиснута свастика.
Иван Прокофьевич с трудом снял отсыревший сапог, нагнулся к газетам.
— Статистики утверждали одно время, — размышляюще заговорил он, — что культура — это если побольше потребляешь мыла. Потом стали говорить, что тот покультурней народ, кто побольше тратит бумаги. А все чепуха, други мои!.. Теперь выходит, тот всех на свете культурней, кто побольше уничтожит этого бумажного геббельсовского дерьма. Пользуйтесь цайтунгами, товарищи. И тепло и ходко в дороге!..
Все, в том числе Зимин и Болтушкин, с шутками последовали примеру Букаева, стянули сапоги, стали обвертывать ноги сверх портянок газетами.
Открылась дверь, и торопливо вошел Чертенков с каким-то незнакомым ефрейтором, на боку которого висела сумка с красным крестом.
— Товарищ старшина, — с порога взмолился Чертенков, увидев Зимина, — да скажите, чтобы он от меня отвязался.
— Что такое?
— Ранэн он, — вместо Чертенкова стал объяснять ефрейтор, выговаривая слова с каким-то восточным акцентом. — Ему в санроту надо, а он еще воевать хочет.
— Да перевязал же ты меня, чего еще тебе надо?
— Былютин приказал ранэных в санроту… ему видней… выполняй приказ. Красноармеец ты или не красноармеец?
— Постой, постой, — остановил ефрейтора Зимин и обратился к Чертенкову. — Куда ты ранен?
— Да вот немного в руку, ну, царапина же… я сам его и попросил, чтобы он меня перевязал, а он теперь меня не отпускает, привязался, видно, больше делать нечего.
— Сэйчас идты, а потом за тобой кого прикажешь посылать? А? — настаивал на своем ефрейтор. Но тут за дверями блиндажа лязгнул танк, зашумел мотор. Кто-то отворил дверь и, не входя в блиндаж, крикнул:
— Здесь первый взвод?
— Здесь, товарищ лейтенант, — откликнулся Зимин, узнав голос Леонова.
— Выводи людей, сажай на танк!
— Есть на танк!
Едва ли не первым выскочил из землянки Чертенков. — Ну, я же тебе говорил, — на ходу бросил он санитару.
Глуховатая тишина стояла над завечеревшей степью. Танк принял на броню первый взвод, рванулся вперед.
Близилось сретенье — по народному поверью время встречи зимы с летом. Выпадали дни, когда еще во всю свою полную силу срывалась с неба и мела злая пурга. Обманчивая, увертливая поземка вилась по дорогам Харьковщины, перекрывала недавно наезженный путь снежными косами-отмелями, громоздила на околицах сел увалы, доверху засыпала поспешно откопанные и также поспешно брошенные немецкие траншеи. Но уже не раз ложилась на землю сверх затвердевшего наста и сырая печатная пороша, при которой на мокром снегу отчетливо — до каждой зазубрины коготка — видны следы не только тяжелого матерого зайца, а и самого молодого. Все круче и круче поднималось над горизонтом солнце, чаще и чаще поглядывало из-за туч на это извечное единоборство зимы с летом — и любовалось им, и ускоряло исход поединка.
