— Меня огорчает твоё честолюбие, но, может статься, в этом тебя направляют боги, поэтому я не скажу нет. Вместо этого я дам тебе кошель с золотом и пергамент, принесённый с острова Ланди нашим предком Раймондом, сыном Раймонда Золотого. На этом пергаменте начерчена карта, показывающая, где спрятаны в замке родовые сокровища, которыми наш род связан с Корнуоллом. Я не знаю, каковы они, поскольку их тайна была утрачена за прошедшие годы. Но если ты отыщешь замок, то сможешь восстановить его и ни у кого нет на него больше прав, чем у тебя. Так поспеши же в путь и всегда помни, что ты — Хубелейр.
Поэтому, со временем, я отплыл из Арморики на маленьком рыбацком судне. Благодаря то ли мореходному искусству капитана, то ли попутным ветрам, я наконец высадился на берег Корнуолла. Мой боевой конь, хромой, старый, тощий и кривой на один глаз, не оценил этого путешествия и через час после высадки околел. Поскольку даже человеку моей огромной силы было невозможно далеко уйти пешком, облачённым в доспех, я печально спрятал большую его часть под грудой листвы, тщательно отметив это место, чтобы вернуть эти ценные вещи, когда представится возможность. Затем я отправился в путь, с кинжалом на поясе, длинным мечом и щитом, бьющимся о мою спину на каждом шагу.
Через несколько часов, усталый и проголодавшийся, я достиг большого замка, стоящего посреди огромного луга. Я был уверен, что это древний дом моего рода и что никто, разумеется, никто в Корнуолле, не имел на него больше прав, чем я. Но, к своему великому изумлению, я обнаружил его занятым, ибо характерно выглядящий человек в монашеской одежде стоял на подъёмном мосту, явно поджидая меня. Моей первой мыслью было, что он походит на жабу и тут же меня разозлила его наглость жить в замке Хубелейров. Я решил, что, когда буду править, как властелин Корнуолла, то сразу же выгоню его; но в то время я не стремился сказать ему, что чувствую, поскольку я больше нуждался в крове, пище и тёплом месте у огня, чем в перепалке.
Применив свою лучшую латынь, я объяснил монаху, кто я и откуда пришёл, и заверил его, что я человек культурный, а, значит, не причиню ему никакого вреда и весьма нуждаюсь в любом гостеприимстве и подкреплении сил, которое он может мне предложить. В ответ он рассказал, что является аббатом Руссо[4] и этот замок принадлежит ему, хотя несколько веков назад он находился в собственности старинного рода, который в конце концов его покинул. Он обнаружил замок незанятым и с несколькими друзьями поселился в нём. Он полагал, что не будет никакого вреда в том, чтобы меня принять, хотя, обычно, незнакомцам тут были не рады. Наконец он пригласил меня войти в замок.
Уже смеркалось; его лицо частично закрывал капюшон; сосновый факел, который он нёс, давал больше дыма, чем пламени. Таким образом, по нескольким причинам, я не стал всматриваться в его лицо после того, как мы пришли в пиршественный зал, где у одной стены полыхал в очаге огонь. Оставив меня там, он направился в тень и вскоре вернулся, неся изрядно обглоданный кусок мяса, немного хлебцев и бутылку кислого вина. На этом пиру я угощался с пылом, больше порождённым голодом, чем эпикурейским наслаждением.
Съев всё, что было, я поблагодарил своего хозяина. Теперь, когда он стоял у огня, согревая свои морщинистые голени и мягкие руки, я впервые ясно его рассмотрел. Эти руки, мертвенно-бледные, с бегущими по ним большими синими венами — эти руки с длинными тонкими пальцами и нестрижеными ногтями — заставили меня вздрогнуть; пальцы, шевелящиеся сами по себе, будто живые и независимые от человека, с которым соединялись; вызывали впечатление, что они непохожи на любые человеческие пальцы, которые я когда-либо видел.
Но лицо незнакомца всё же было человеческим. Конечно, это было лицо человека. Было легко посчитать человеком того, кто впустил меня, накормил, а теперь стоял у огня, готовясь заговорить. Я горько сказал себе, что был дураком, подумав иначе о том, кто столь гостеприимно принял меня, но, всё же в том лице, периодически освещаемом пляшущим огнём, было что-то, что полностью охладило меня и заставило торопливо сжать золотое распятие, висевшее на шее — ибо в лице этого человека было нечто, напомнившее мне жабу.
Тонкие, бескровные губы были плотно сжаты и тянулись через всё лицо, примечательное срезанным лбом и дряблыми щеками. Кожа походила на пергамент, тонкий, немного зеленоватый пергамент — и, время от времени, пока аббат стоял в тихих раздумьях, он начинал ритмично дышать ртом, раздувая тонкие щёки, словно рыбий пузырь; тогда он более, чем когда-либо походил на жабу.
Конечно, я не мог высказать своих мыслей. Христианский рыцарь, который всегда должен быть джентльменом, не станет, отведав угощения незнакомца, приняв этим его гостеприимство, платить ему, сказав, как он походит на жабу. По крайней мере, я постарался так не делать, хотя, по-моему, никакой обиды в этом не было и я, разумеется, сперва подумал.
