Случай был действительно трудный. Воззвать к Тиминому чувству долга? Так ведь нет у нее такого чувства - ни перед картошкой, ни перед людьми. А почему прочие насельницы монастыря желают питаться очищенной картошкой - ей было совсем непонятно. Она видела, что молодым клубням больно, если их обдирать. Тима вообще отказывалась брать в руки нож.
Аргументы из внешнего мира ею не рассматривались. Информация либо резонировала, либо нет. Душа ее была открыта и поэтому непреклонна.
- Ну а порезать и съесть картофелину - это нормально? Никому уже не больно? - приставал к Тиме старик.
- Ешь, конечно. - Тима часто отвечала не совсем на тот вопрос.
- А другие?
- И другие пусть едят, - терпеливо отвечала Тима.
- А ты?
- А я посуду помою. - Тима оказалась девушкой вынос?ливой.
- Молодец. Супа хочешь?
- С удовольствием, - говорит Тима.
- Так в нем картошка плавает - очищенная!!! - озорно ловит Тиму старик, но...
- Очень хорошо, - отвечает Тима. - Мне нравится здешний суп.
В один прекрасный вечер старик постучался к Тиме - принес Библию. Тима давно просила очень большую книгу. Старик посовещался с матушкой, и та благословила его дать ее Тиме.
И надо же такому случиться! Взяв книгу, Тима открыла наугад и прочла старику вслух - не судите да не судимы будете.
- О чем это ты? - испугался старик.
- О картошке, - исчерпывающе объяснила Тима, - и о сорняках на грядке.
- Но ведь другие хотят есть, значит, надо полоть, чтобы росла картошка, а не сорняки! Почему другие могут все делать, а ты не можешь?
- Могу, почему же... Но я лучше посуду помою.
И хоть плачь с ней.
Когда Тима научила старика не спорить, их беседы стали легкими, приятными. Теперь он мог говорить с ней часами, ощущая неведомое ему ранее блаженство: никаких точек зрения и личного мнения. Словно беседа двух рыбок, попавших в один поток.
Если Тима напевала, а старик спрашивал - что за мелодия, а она отвечала - синий звук или зеленый, - то, в свою очередь, старик мог бестрепетно сообщить ей, например, что в грешной юности как-то выпил очень хорошей водки, такой хорошей, что потом два дня летал на крыльях и они были утепленные... По счастью, их беседы никто не слышал.
Они вместе ходили по ягоды, Тима даже с закрытыми глазами безошибочно находила самые спелые, - а старик уже не спрашивал, о чем это она шепчется с дубом.
Раз старик чинил корзину. На скамеечке рядом Тима читала Библию, улыбаясь и кивая, как при встрече со старыми добрыми знакомцами. Старик уже не обращал внимания, когда девушка начинала веселиться над теми же страницами, над которыми еще вчера печалилась, и наоборот. Она спросила его, есть ли на свете книга побольше этой.
- Есть, - подумав, ответил он. - В ней много томов, миллионы...
- И что там написано?
- То же, что и в этой, только другими словами, на разных языках и не всегда талантливо.
- А, понятно... - обронила Тима. - Тщеславие...
Изумленный старик открыл было рот спросить, но, покачав головой, возобновил ремонт корзины.
По вечерам она предпочитала оставаться в уединении. С тех пор как Тима начала бегло понимать обыденную человеческую речь, она ощутила вкус к молчанию.
Старик и в этом не мешал ей.
Они подружились, а мешать друзьям молчать - нехорошо.
А еще в ней открылся интерес к стариковым сказкам - так он называл свои сны. Он часто видел красивые сны, а она с огромным вниманием слушала пересказы. Например:
"Вижу я вчера большое поле. Только что окончилась кровавая битва. Поле покрыто телами воинов. Ночь. На краю поля сидит Смерть и плачет. Мимо идет молодая баба с ведром.
- Ты чего плачешь, бабушка? - спрашивает молодая.
- Объелась и отравилась, - всхлипывает старая. - Двинуться не могу.
- Как тебе помочь?
Смерть чуточку приподнимает свой капюшон и осматривает молодую бабу.
- Можешь. Но тебе понадобится много времени. У тебя есть время, я уж знаю.
Молодая ничтоже сумняшеся с готовностью говорит:
- А что надо делать, бабушка?
- Надо полюбить тысячу мужиков.
- Зачем тысячу?.. - наконец удивляется молодая.
- Чтобы вкусных мужиков стало побольше. А то в этих... - кивает в сторону поля, - никакой питательности. Молодые были, неопытные, только воевать и умели. Бабами не побаловались ни своими, ни чужими, любви не накопили. А ненависть, она, знаешь ли, невкусная".
- Ну и что сделала молодая? - терпеливо говорит Тима.
- Не знаю. Проснулся в холодном поту - я. А что она сделала? Да что могла, то и сделала...
