— А что за вопросы? Многих он уже опросил?
— Понятия не имею. У меня, слава богу, не был. Говорят, уж если вцепится, так часа на три, не меньше. У него там в списке больше сотни вопросов.
— А где он остановился, можешь узнать?
— Разумеется. Ты его в чем-то подозреваешь?
— Никого я, дружище, не подозреваю. Но каждого надо отработать до конца. Этого аспиранта я, к примеру, раз пять видел, и только сегодня удалось незаметно сделать снимок. А это что-нибудь да значит. Как по-твоему?
— Может, человек просто не любит фотографироваться?
— Возможно, возможно… Все возможно. Только я ведь не объявлял о своих намерениях, не говорил: смотрите сюда, сейчас птичка вылетит! Просто он все время контролировал мои действия, покуда я был вблизи. Вообще-то человек публичный ведет себя несколько иначе.
— А узнать он тебя не мог?
— Исключено! Его бы тотчас смыло. Разве бы он тут околачивался?
Аспирант, как выяснил Ганс, остановился не так уж и далеко — минутах в пяти от его дома. И обошел он, оказывается, почти все соседние участки. Лишь на его, Ганса, улицу он почему-то не заворачивал.
— Тебе не кажется это странным? — спросил Алик.
— Ну, да. Есть, наверное, — вынужден был согласиться Ганс. — Но это всего лишь странность, на ней обвинения не построишь.
— А подозрение можно?
— А подозрений — сколько угодно. Подозревать ты можешь любого.
— Отлично! Тогда поехали дальше. Видишь ли, я бы и не подумал ничего такого, но случай с Артуром меня озадачил. Охотник, стреляющий дичь влет, не будет убивать ее на гнезде. В этом есть что-то ненормальное.
— Вероятно, другой возможности у него просто не было.
— Не было сегодня, не было вчера, значит, дождись завтра. Что называется, имей терпение. Он не профессионал, Ганс, он любитель. Это все объясняет.
— Допустим. Но почему ты считаешь, что убийца это именно наш аспирант?
— Я ничего не считаю, я просто загибаю пальцы. Первый — я уже загнул. Едем дальше. Человек, впервые попавший в новое место, обычно ведет себя тихо, уединенно.
— Обычно!
— Я и говорю — обычно. И все, кого ты тут отобрал, так и поступают, но только не он. Почему?
— Специфика работы, — пожал плечами Ганс.
— И при этом он в постоянном напряжении. Я ж говорю, не мог достать фотоаппарат — он меня постоянно держал на мушке. Ты видел когда-нибудь интервьюеров? Они без царя в голове, никого не замечают вокруг. Им важно лишь получить ответы на свои дурацкие вопросы, и больше их ничего не волнует. Итак, это палец номер два. Ну, и последнее — то, что он ни разу не появился на твоей улице. Это три.
— И все равно этого мало.
— Согласен, — кивнул Алик, — но других кандидатов у меня нет. Или это он, или убийцу надо искать совсем в другом месте.
Он сказал это так, будто кто-то все время подгонял его сзади: след! След! И не было никакой возможности остановиться и все хорошенько обдумать.
— Я вижу его, Ганс, вижу, понимаешь? Он устал, выдохся. Устал жить по самим же собой установленным правилам. Устал прятаться. Возможно даже, он устал убивать.
Лето уже уверенно шагнуло за середину, когда Голованов впервые решился навестить домик старика. Нет, заходить внутрь он, разумеется, не собирался. Последние дни он практически и не занимался опросом. Он присаживался где-нибудь в тени на скамейку, а то так и прямо на землю и что-то писал, писал в своем толстом блокноте. Если мимо случалось пройти кому-то из местных жителей, Голованов непременно здоровался и задавал один и тот же вопрос:
— Извините, вы не могли бы поучаствовать в социологическом исследовании на тему…
Как правило, договорить ему не удавалось. Заранее предупрежденный товарищ шарахался в сторону и со словами: «Вы меня уже спрашивали» спешил поскорее пройти мимо.
Эта тактика позволяла Голованову и оставаться у всех на виду, и в то же время быть как бы невидимым: если вы не хотите, чтобы вас заметили, так и не смотрите в ту сторону. Многие так вообще обходили его стороной, словно какую-нибудь цыганку.
Конечно же дом интересовал Голованова не сам по себе. Требовалось установить некие ориентиры. Собственно отсюда и начиналась та прямая работа, ради которой он здесь. Момент этот был чрезвычайно важен и исполнен глубокой метафизики: обратного пути за ним уже не существовало.
Голованов легко выяснил, что с дорожки старика (местные высокопарно называли их улицами) в «деловую» часть поселка, туда, где расположены торговые точки и станция, ведут два пути. Один из них, кружной — им мало кто пользовался, — уводил к огородам. Охватывая участки широкой дугой, он упирался в дорогу, ведущую мимо станции. С точки зрения его «работы», путь этот был идеален, но вряд ли старик сюда заглядывал.