Другое дело — аудитория, состоящая из сельских жителей, или, к примеру, работников какого-то промышленного предприятия. В общении с ними губернатор чувствовал себя в своей тарелке, за словом, как говорится, в карман не лез. Да и простые люди, сами не великие говоруны, прекрасно воспринимали его пассажи вроде: «Э-э… как тебя там… ты мне мозги не компоссируй… не ври, короче…», хамоватую манеру общения на «ты», которая в устах главы региона звучала почти отечески. И охотно «тыкали» в ответ: дескать, «да, понимаем мы всё, Алборисыч»…
И это выглядело со стороны трогательно и естественно — ведь и к отцу родному, и к Богу в церквях люди вот так-то, на «ты», обращаются!
Вот и сейчас, прибыв на поляну в сопровождении многочисленной свиты, сопровождаемый десятком зорких, всё подмечающих глаз телекамер, Курганов не поспешил на сценическую площадку, где уже выстроился, сверкая мишурой костюмов, народный хор, и томился, нянча в руках микрофон, ведущий, а устремился в толпу праздно гуляющей публики, к народу.
— Ну как, мужики? — по-свойски обратился он к группе селян, сгуртовавшихся возле стола, на котором выставил разнокалиберные бутылки и одноразовые пластиковые стаканчики для бесплатной дегустации местный ликёроводочный завод. — Хороша водочка?
— Нормальная! — нестройно ответили те, что побойчее. — Не то, что палёную, из-под полы продают! — И предложили душевно: — Айда с нами, Алборисыч, по рюмочке! Тут задарма наливают!
— Не могу, — с сожалением покачал головой губернатор. — Это у вас праздник, а я на работе… А вот чайку с медком, пожалуй, отведаю. А, Руслан Анатольевич?! — шутливо толкнул он плечом шествовавшего рядом со спесивой гримасой на лице главного нефтяника Шишмарёва. — Давай, почаёвничаем!
Он скользнул взором по ряду столов, уставленных мёдом, чайными чашками, и устремился к одному из них. Отличавшимся от прочих водружённым по центру огромным, сияющим надраенными медными боками, трёхведёрным, не меньше, самоваром, из трубы которого курился сизый горьковатый дымок. Здесь же красовались плошки с мёдом разных цветов и оттенков — от белого почти — донникова, липового, до тёмно-ржаного — гречишного. На расписном подносе высились горки сушёных ягод, пучки трав, которыми сдабривают заварку. А в большой, с автомобильное колесо, хрустальной вазе навалена была всякая аппетитная снедь — румяные баранки да бублики, воздушные, словно взбитые пуховые подушки, плюшки да кренделя.
Хлопотала над всем этим изобилием сухонькая, согбённая годами, но шустренькая старушка, весьма примечательной внешности. В холщёвой, вышитой ярко-красным орнаментом кофте, в длинной, до пят, неопределённого цвета юбке, да в синем, повязанным узелком на лбу платочке. На морщинистой физиономии бабульки выделялся большой крючковатый нос в багровых, будто у пьяницы, прожилках, однако общее впечатление от внешности скрашивали чистые, пронзительной, озёрной синевы глаза, лучисто и зорко глядящие из-под седых, кустистых бровей.
Глеб Сергеевич, топтавшийся неподалёку в толпе, сразу признал в хозяйке стола принарядившуюся по случаю праздника бабу Ягоду.
— А что, бабуся! — обратился к ней приветливо губернатор, придерживая переминающегося недовольно с ноги на ногу Шишмарёва под локоток. — Налей-ка нам чайку. Да покрепче!
— Ах, голуби вы мои! — заворковала радостно бабка. — Уважили старушку, сподобили! Сейчас, сейчас я вам чайку нацежу. Знатного, на лесных травках настоянного. Да с медком, не простым, а с тем, что вольными, дикими пчёлками собранный. С цветов особых, заветных, которые только раз в сто лет в чаще бора цветут! Такого вы больше в жисть нигде не отведаете!
— Ну, раз так, то тем более, — благодушно хмыкнул губернатор. И махнул рукой: — Наливай!
Ловко манипулируя то краником самовара, то фарфоровым заварным чайником, бабка споро наполнила две чашки, старинные по виду, расписанные миниатюрами зимних пейзажей, явно из сервизов усадьбы, зеленовато-бурой жидкостью, и подала на блюдцах важным клиентам. Присовокупив янтарного цвета медку в хрустальных розеточках и серебряные ложечки.
Кто-то из свиты принялся совать деньги старушке, но та протестующе помотала седой головой:
— Аль мы, борские, совсем без понятий? Это угощение для дорогих гостей! А кто ж за угощение деньги берёт?!
Отхлебнув обжигающий чай, слизнув по ложке медку, Курганов и Шишмарёв, вернув с благодарностью бабке посуду, направились, наконец, к сценической площадке.
Дымокуров решился, пробрался, ввинчиваясь плечом в толпу, к бабе Ягоде, поприветствовал, слегка конфузясь:
— Здрассьте, бабуля…
Та усмехнулась:
— Здоров будь, племянничек. А я тебя давно заприметила. Всё гадала — подойдёшь, али нет. Подошёл. Значит, не совсем возгордился, помнишь о родне-то!
И принялась ополаскивать кипятком недопитые губернатором и нефтяником чашки.
