По (Рое) Эдгар Аллан (19.1.1809, Бостон, — 7.10.1849, Балтимор), американский писатель и критик. Родился в семье актёров. Рано осиротев, воспитывался ричмондским купцом Дж. Алланом, в 1815-20 жил в Великобритании. В 1826 поступил в Виргинский университет, в 1827-29 служил в армии. В 1830-31 учился в военной академии в Уэст-Пойнте, за нарушение дисциплины был исключен. Ранние романтические стихи П. вошли в сборники «Тамерлан и другие стихотворения» (1827, издан анонимно), «Аль-Аарааф, Тамерлан и мелкие стихотворения» (1829) и «Стихотворения» (1831). Первые рассказы опубликовал в 1832. После 1836 всецело отдаётся журналистской работе, печатает критические статьи и рассказы. В 1838 выходит его «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» — о путешествии к Южному полюсу. Двухтомник рассказов «Гротески и арабески» (1840) отмечен глубокой поэтичностью, лиризмом, трагической взволнованностью. Важный мотив романтической новеллистики П. - тема одиночества; М.Горький отмечал трагическое в самом глубоком смысле слова существование самого писателя. П. - родоначальник детективной литературы (рассказы «Убийство на улице Морг», «Золотой жук» и др.). В философской поэме в прозе «Эврика» (1848) П. предвосхитил жанр научно-художественной прозы; ему принадлежит ряд научно-фантастических рассказов. Широкую известность принёс П. сборник «Ворон и другие стихотворения» (1845). Некоторые черты творчества П. - иррациональность, мистицизм, склонность к изображению патологических состояний — предвосхитили декадентскую литературу. Один из первых профессиональных литературных критиков в США, П. сформулировал теорию единства впечатления, оказавшую влияние на развитие американской эстетики («Философия творчества», 1846; «Поэтический принцип», 1850). Воздействие новеллистики П. испытали на себе А.К.Дойл, Р.Л.Стивенсон, А.Вире, Г.К.Честертон. Французские и русские поэты-символисты считали его своим учителем. К творчеству П. обращались композиторы К.Дебюсси, С.В.Рахманинов.
Въ концѣ 1827 года, во время моего пребыванія близь Шарлоттесвилля, въ Виргиніи, я случайно познакомился съ Мистеромъ Августомъ Бэдло (Bedloe). Этотъ молодой джентльменъ былъ достопримѣчателенъ во всѣхъ отношеніяхъ и возбуждалъ во мнѣ глубокій интересъ и любопытство. Я считалъ невозможнымъ понять ни его моральное, ни его физическое состояніе. О его происхожденіи я не могъ получить никакихъ удовлетворительныхъ свѣдѣній. Откуда онъ прибылъ, я никогда не могъ узнать. Даже касательно его возраста — хоть я и назвалъ его молодымъ джентльменомъ — я долженъ сказать, что было въ немъ что-то, весьма меня смущавшее. Конечно, онъ казался молодымъ — и онъ даже особенно охотно говорилъ о своемъ молодомъ возрастѣ — случались, однако, моменты, когда для меня не было никакихъ затрудненій представить, что ему лѣтъ сто. Но ни въ какомъ отношеніи не былъ онъ столь особеннымъ, какъ въ своей наружности. Онъ былъ необыкновенно высокъ и тонокъ. Очень сутуловатъ. Ноги у него были необыкновенно длинныя и исхудалыя. Лобъ широкій и низкій. Лицо совершенно безкровное. Ротъ большой и подвижный, а зубы, хотя и здоровые, но такіе неровные, что подобныхъ зубовъ я никогда раньше не видалъ въ человѣческихъ челюстяхъ. Улыбка его, однако, отнюдь не была непріятной, какъ-можно было бы предположить; она только никогда не мѣнялась въ выраженіи. Это была улыбка глубокой печали — безперемѣнной и безпрерывной мрачности. Глаза у него были ненормально большіе и круглые, какъ у кошки. И самые зрачки, при усиленіи или уменьшеніи свѣта, сокращались и расширялись именно такъ, какъ мы это наблюдаемъ у представителей кошачьей породы. Въ минуты возбужденія они дѣлались блестящими до неправдоподобности; отъ нихъ исходили блистательные лучи какъ бы не отраженнаго, а внутренняго свѣта, какъ это бываетъ со свѣчой или солнцемъ; но въ своемъ обыкновенномъ состояніи они были такими тусклыми, тупыми, и настолько закрытыми пеленой, что возбуждали представленіе о глазахъ давно зарытаго трупа. Эти внѣшнія особенности причиняли ему, повидимому, много непріятностей, и онъ постоянно намекалъ на нихъ, въ тонѣ наполовину изъяснительномъ, наполовину оправдательномъ, что въ первый разъ, когда я его услыхалъ, произвело на меня крайне тягостное впечатлѣніе. Вскорѣ, однако, я къ этому привыкъ, и ощущеніе неловкости исчезло. Повидимому, его намѣреніемъ было не столько прямо заявить, сколько дать почувствовать, что физически онъ не всегда былъ тѣмъ, чѣмъ сталъ — что долгій рядъ невралгическихъ припадковъ низвелъ его отъ болѣе чѣмъ обычной красоты до того состоянія, въ которомъ я его увидѣлъ. Въ теченіи многихъ лѣтъ его лѣчилъ врачъ по имени Темпльтонъ — старикъ, лѣтъ быть можетъ семидесяти — онъ встрѣтилъ его впервые въ Саратогѣ, и получилъ отъ него, или вообразилъ себѣ, что получилъ отъ него, значительное облегченіе. Въ результатѣ Бэдло, бывшій человѣкомъ состоятельнымъ, договорился съ Докторомъ Темпльтономъ, что этотъ послѣдній, ежегодно получая щедрое вознагражденіе, будеть посвящать свое время и свои медицинскія познанія исключительнымъ заботамъ о немъ.
Докторъ Темпльтонъ въ юности много путешествовалъ, и во время пребыванія въ Парижѣ въ значительной степени сдѣлался приверженцемъ доктринъ Месмера. Острыя боли своего пащента ему удалось смягчить исключительно съ помощью магнетизма; и успѣхъ этотъ естественно внушилъ больному извѣстную вѣру въ тѣ идеи, изъ которыхъ выводились средства врачеванія. Докторъ, однако, какъ всѣ энтузіасты, дѣлалъ всѣ усилія, чтобы совершенно обратить своего ученика, и, въ концѣ концовъ, это ему удалось настолько, что онъ убѣдилъ больного подвергнуться многочисленнымъ опытамъ. — Частымъ ихъ повтореніемъ былъ обусловленъ результатъ, за послѣднее время сдѣлавшійся столь обычнымъ, что онъ уже почти не обращаетъ на себя вниманія, но въ тотъ періодъ, къ которому относится мой разсказъ, бывшій большою рѣдкостью въ Америкѣ. Я хочу сказать, что между Докторомъ Темпльтономъ и Бэдло мало-по-малу возникло вполнѣ отчетливое и сильно выраженное магнетическое соотношеніе. Не буду, однако, утверждать, чтобы это соотношеніе выходило за предѣлы простой усыпляющей силы; но эта сила достигла большой напряженности. При первой попыткѣ вызвать магнетическую дреыоту, месмеристъ потерпѣлъ полный неуспѣхъ. При пятой или шестой успѣхъ былъ крайне частичнымъ, и получился лишь послѣ долгихъ усилій. Только при двѣнадцатой попыткѣ успѣхъ былъ полный. Послѣ этого воля паціента быстро подчинилась волѣ врача, такъ что, когда я впервые познакомился съ обоими, сонъ вызывался почти мгновенно, силою простого хотѣнія со стороны оперирующаго, если больной даже и не зналъ о его присутствіи. Только теперь, въ 1845 году, когда подобныя чудеса подтверждаются ежедневными свидѣтельствами тысячъ людей, дерзаю я разсказывать объ этой видимой невозможности, какъ о серьезномъ фактѣ.
