Следует заранее оговориться, что распределение этих записей по определенной логической схеме, несомненно, в какой-то мере условно: исчерпывающе полно эти записи говорили бы читателю, если бы он мог проследовать за автором по его дневнику изо дня в день через всю его долгую жизнь. Но пока это неосуществимо, хотя бы из-за самого объема неопубликованного пришвинского дневника за полвека.
Читатель может спросить: почему материал в «Незабудках» расположен тематически, а не в строго хронологической последовательности его написания?
На этот вопрос ответил Пришвин в дневнике 1940 года, на подступах к своей биографии: «Исследование своей жизни я предложил не с начала моего рождения, а с настоящего дня, в котором содержится все мое прошлое». Далее идет разъяснение такого метода. «Если кто-нибудь со стороны сейчас войдет в мою лабораторию, то он найдет всего меня, ведь я именно таким и родился, какой я есть теперь».
Писатель искал способа выбраться из-под груза собственных жизненных впечатлений, он создавал обобщающие мысли-образы, отражающие жизнь, личность, время, не связывая себя хронологией биографических фактов в их последовательности.
«Незабудки» — это рассказ о личности художника и человека в понимании составителя книги, но словами самого Пришвина, как ее лирического героя.
Художник, выйдя из природы как страдающее существо, как «неудачник», как пасынок, находит новый вход в нее как преобразователь (по словам Пришвина — «с другого лица или конца»), и тогда природа оборачивается к нему своим другим, прекрасным лицом.
Природа для человека — уже не злая мачеха, от которой он бежит, не мать, с которой горестно расстается, а живой и послушный материал великолепного человеческого творчества: это новая природа, это культурная родина человека, место его усилий, его строительства общего дома для всего живого.
«Это реальный мир человека, весь мир, вся вселенная, как мы с тобой. Это мир людей равных, в котором нет насилия личностей, это мир, который носит в себе в своей сокровенности каждый. Это мир поэзии, ожидающей себе защиты и оправдания временем».
Есть признание самого М. М. Пришвина: «Мучился всю жизнь над тем, чтобы вместить в поэзию прозу». В текстах «Незабудок» удалось это показать в полной мере.
В поэтической прозе действуют, видимо, те же силы, что и в стихе: ритм, звукопись, живописная образность, наконец, лаконизм, по Пришвину, «стремление упростить слова, чтобы они стали сухими, но взрывались как порох».
И главное, без чего нет поэзии, — это когда подо все богатство образов, красок, звуков поэт подстилает единый фон, основу, землю; это единое его настроение, — это образ его души, ради которой он и пишет стихи. Если «души» нет — остаются одни только голые строки, «писательство без участия себя самого бездушно и никому не нужно».
Приведем лишь несколько записей из «Незабудок» на суд нашего читателя:
«Слова мудрости, как осенние листья, падают без всяких усилий».
«Серый, теплый, очень тихий и задумчивый день. Кажется, все-то есть, и можно просто жить и ни о чем не думать самому: сам день за меня думает».
«В лесах я люблю речки с черной водой и желтыми цветами на берегах; в полях реки текут голубые, и цветы возле них разные».
Так вот и я себя в жизни чувствую, как дым».
Многие записи Пришвина являются образцом так называемого «свободного стиха» (vers libre).
Это легко проверить, попробовав заменить слова или переставить их местами — нарушить ритм фразы. Запись сразу теряет художественную силу и выразительность. Читатель может проверить это сам, проанализировав хотя бы такие записи, как, например, «В каждой душе слово живет» (стр. 491) или «Заря сгорает на небе» (стр. 444).
Сила пришвинского стиля — в сочетании поэтического чувства с напряженностью мысли и еще — с точностью наблюдений, придающих им подчас целомудренную, почти научную строгость.
Трудность восприятия собранной, «густой» мысли в так называемой лаконической форме понятна, так как она требует от читателя не меньшей собранности и внимания — требует ответного труда. Словами Пришвина об этом мы и закончим свой рассказ:
«Стояла на красивом месте лавочка. От нее теперь остались два столбика довольно толстых, и на них тоже можно присесть. Я сел на один столбик. Мой друг сел на другой. Я вынул записную книжку и начал писать.
