Снег падал, и падал, и падал. Я уже и не ждал Ее, я просто не мог уйти. Как завороженный, я смотрел на людей, проходящих мимо, одни заходили внутрь и тогда звенел дверной колокольчик, но я уже не оборачивался, я знал — это не она, а потом они уходили, снова тревожа дверной колокольчик, но не меня. Время от времени били часы: один раз каждый час, я уже не считал, сколько я здесь сижу — я старался уйти. И не мог.
Снег шел, и шел, и шел. И когда мир за окном стал слишком белым, я закрыл глаза. И была весна. Девушка в парке кружилась, едва касаясь асфальта носочками туфель, глаза ее были закрыты, и я никак не мог поймать черты ее лица — так быстро она вращалась, ускользая от меня. А потом она смеялась, и смех ее разлился волнами и накрыл меня с головой, я утонул в ее смехе. Ливень. «Ливень!» — крикнул я, она замерла, повернувшись еще пару раз по инерции, волосы разметались по ее лицу –
— Вы заняли мой столик.
***
Ну, и как это было?
— Странно, это было странно.
Они валялись на полу, глядя в снежно-белый потолок и болтали о всяком, о ерунде. Где-то за окном шел снег, шли редкие заснеженные прохожие, город спал.
— Неужели он извращенец? — Вера смеялась, она очень старалась этого не делать, но улыбка срывалась с ее губ и звенела громче всех ее слов. — Оленька, ты должна меня срочно с ним познакомить!
— Издева-а-а-аешься.
— Нееет.
— Даааа. Ты издева-а-а-аешься. Но мне все равно. Это действительно было странно. Мы гуляли, мы говорили, он смотрел на меня своим безумным взглядом. Я просто знаю, что из этого ничего не выйдет.
Удар подушкой по голове. Подло. Внезапно. Действенно.
***
Мы кружились в вальсе. Правда, музыки не было, а Л. не танцует вальс, но мы кружились, кружились и смеялись, налетая на стены, задевая косяки и сбивая ноги об стулья. Мы кружились и смеялись, а потом я сказал:
— Я ее дождался.
Л. замерла, как в копанная, и заглянула в мои глаза так глубоко и так пронзительно, что я отпустил ее и перестал улыбаться.
Она забралась на широкий подоконник и села по-турецки.
— Жалуйся.
— Не понял.
— Жалуйся. Рассказывай, как это было?
Ее интонация совершенно отбила желание делиться сокровенным, но отступать было некуда.
— Я, я сидел в «Карамели», за «её» столиком и, и она пришла.
— И?
— И слово за слово…
— И все?
— Что еще?
— Ольга. Она такая, какой ты ее ждал? Твоя Ливень?
Я молчал. А то потом выпалил, то ли искренне, то ли назло:
— Да, — вот так просто, без объяснений, без комментариев.
— Что за бред? — она нервно заерзала на своем подоконнике, мне почему-то казалось, что больше всего ей хочется заехать сейчас мне в челюсть, но я отдал должное ее терпению — она только сверлила меня взглядом, но лучше б заехала, честное слово.
— Послушай, Л.
— Нет, это Ты меня послушай, да послушай же ты! Осёл ты упрямый! Ты подменяешь эфемерное реальным: ты не нашел свою Ливень, ты просто увидел симпатичную мордашку и решил: «Вот она», но ты не нашел ее, ты ее заменил, ты ей изменил, ты ее предал.
— Хватит!
Она замолчала. Я был зол, я был груб, но мне казалось, что я был прав. Мы молча смотрели друг на друга, и между нами была стена, высокая, прочная, каменная, нет, это был мраморный монолит, кусок гранита, и мы не видели, не слышали друг друга. Мы вращались в разных мирах, в разных Вселенных, и говорили, конечно, на разных языках.
— А где портрет? — мне очень хотелось разрядить обстановку, но я понимал, что я всего лишь довольно трусливо меняю тему.
— Чей? Ольги? — она усмехнулась. — На него растворитель попал, случайно, почти целая банка.
— А Ливень?
— Ливень? Ливень я еще не нарисовала.
***
Знаешь, мне иногда кажется, что я живу не «здесь и сейчас», а где-то там — далеко, и моя реальная жизнь от меня ускользает по чуть-чуть, потихоньку, медленно крадется к финалу, а я здесь, порхаю, словно бабочка, и мне все равно. И мне так хорошо. Не хочу ничего, никого. Понимаешь, Дим? Никого не хочу в своей жизни. Хочу быть бабочкой.
Он смотрел на нее своими большими грустными глазами и не знал, есть ли в ее словах правда.
Он смотрел на нее, молчал и чувствовал, как с каждым словом Она отдаляется от него. Он все испортил. Он слышал в ее словах прощание. Она еще не знала, что Это — их последняя встреча — ночные посиделки до утра.
Бутылка вина лишь немного отпита, да и то больше раскатано по бокалу.
— Знаешь, ты замечательный.
— Друг?
— Нет, ты просто замечательный.
— Не надо, Оля. Не надо.
Он всегда был ее персональным волшебником и поэтому знал, конечно, намного больше.
Проблема в том, что Она ему нужна, а Он ей — как друг. Просто ей кажется: это преодолимо, и все будет, как прежде, но он-то знает. Он уже слышит неловкое молчание и глупые оправдания, когда Она поймет, что нужна ему. И он не хочет. Он уже видит в ее глазах боль, потому что она не может быть чем-то бОльшим, а что-то меньшее уже не работает. Он узрел будущее, он был там, он окунулся в него и захлебнулся.
Олечка, Оленька, Оля.
Он взял ее за руку и заглянул в ее глаза. Он искал в них ответ, надежду как спасательный круг, но он тонул, тонул в ее омуте. И она была далека, как никогда.
***
