Когда эмир Красный Малцаг остался один, он, как на поле боя, напряженно огляделся вокруг, вслушался; обладая острым нюхом, несколько раз глубоко вздохнул, и до того противный аромат, словно пыльца ядовитой амброзии, стал чихать. А придя в себя после этих кратких, резких мук, он явственно уловил этот вечный, величавый, мерзкий дух власти. Тронный зал султана Египта — это не блестящий временный шатер табунщика Тамерлана, это тысячелетняя, занимательная, противоречивая и удивительная история человеческой цивилизации, где смешалось все, было все и есть все, кроме искренности, простоты и мира. Быть султаном, фараоном или царем на земле — тяжелое бремя, зачастую грех, и порой не принимают небеса такого, и витает этот грешный дух над землей, словно некое историческое предостережение. Вот и помнят только о них, а не о тех простых, добрых людях, коих, к счастью, абсолютное большинство. А сам Малцаг помнит изречение, что правитель — от Бога, хотя в действительности многие из правителей далеки от Него. Ведь в этом зале, куда заходят, преклоняясь, где только лесть, гримаса, лицемерие и фальшь, не может быть ничего святого, кроме как алчности, похоти и злорадства.
С утайкой, искоса и вскользь посматривал Малцаг не раз на всесильный золотой трон. И хотелось сесть, навсегда сесть на это высокое, важное, завораживающе красивое возвышение, да какое-то внутреннее чутье сдерживало его от поступка. Чисто инстинктивно он представлял, что этот трон — настоящий помост, место для казни, где выносят приговор не только другим, но в конце концов и себе.
Поразмыслив, Малцаг еще раз посмотрел на этот вечный трон с некоторой надменностью, даже с иронией. И не как прежде воссесть, а из любопытства захотелось ему попробовать это жуткое место. Вбежал он по ступенькам, сел. Боже! Как неудобно: снизу что-то подпирает — видимо, для того, чтобы выше казаться; спину давит — дабы грацию и стать держать, а подлокотники из слоновой кости противно гладки — это цари за свой трон до потливости в руках навечно пытались ухватиться и никого к себе не подпускали, кроме как лизоблюдов, которые до блеска вылизали золотые ступени. И как все это высоко, что даже зоркий глаз Малцага еле различает замысловатые узоры на сказочном ковре. Да это не сказка, это быль, ибо в сказке конец счастливый, а в жизни иной. И ничего в этом странного нет, странно в этом мире только то, что новый человек родился, а то, что кто-то умер — это ожидаемый удел, и всех это ждет, но не все об этом помнят. А взгляд Малцага уперся в ковер, отуманился, и кажется ему, что неспроста узоры на ковре. В них этот затаенный божественный посыл, чтобы султан не забылся, помнил о грядущем, но как это помнить и читать, если постоянно на самых важных узловых местах ковра кто-то постоянно стоит на коленях. Как сейчас. Малцаг протер глаза, вскочил:
— Хаджиб, мой брат Хаджиб, как ты смеешь так пасть?
— Здесь все, кроме единого, так обязаны стоять.
— Ну, только не передо мной, — звонок и чист голос Малцага, он уже стремительно шел к мамлюку, с желанием по-воински обнять, как резко остановился. — Постой, — поднял он руки, — они от трона грязны. Воды! — как хозяин крикнул он, и, лишь обмыв руки, крепко обнял тюрка. — Как я рад, как я рад тебя живым видеть! Как ты в плен попал?
— Малцаг, средь нас был предатель. Меня ждали, попал в западню, — тут он пустил слезу. — Смерти я не боюсь, мы воины, но то, откуда ты меня вытащил, — ад! Ты спас нас всех, и я думаю, — тут Хаджиб замолчал, опустил взгляд, но Малцаг все понял.
— Ха-ха-ха! — залился он искренним смехом. — Ты думаешь, я на трон зарюсь? Никогда. Я не для этого рожден. Я жажду свободы, — он заходил по узорам ковра, ему казалось, что он все видит, все понимает, и, словно читая по этим знакам, он медленно, буквально по слогам выдал: — Если султан Фарадж даст мне какую-либо воинскую должность, то я буду счастлив и спокоен. У меня теперь тоже семья.
Хаджиб на это ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул. А Малцаг, считая это дело решенным, продолжал:
— Теперь нам следует выехать навстречу султану и торжественно возвести его на этот трон.
— Нет, Малцаг, — ожил Хаджиб. — Ты не знаешь дворцовых интриг и коварств, этот трон подолгу пустовать не может, кто-то должен на нем восседать. Я поеду навстречу Фараджу, а ты оставайся здесь, там будет видно, кто здесь султан.
— Ты это брось, — до боли сжал Малцаг руку Хаджиба, — я клятву дал, а ты встречай султана Фараджа.
Как только эмир Хаджиб ушел, Малцагу доложили, что на прием рвется много военных людей, в том числе и духовные лидеры.
— Передай всем, — сказал Малцаг, — скоро прибудет султан. А пока приведите Бочека.
Вот этого коленопреклонения Малцаг жаждал всей душой. И он прилично продержал купца, пока сам к нему не подошел, слегка помог встать, при этом фамильярно потрогал оплывшие бока.
— А ты не очень-то и похудел, — съязвил кавказец, — видать рано я тебя из подземелья достал, — он ущипнул его в неприличное место. — Ну что, рассказывай, ты-то как угодил в немилость? Вроде всех правителей подкупил.
