— Узнаю, узнаю, — сквозь беспрерывные всхлипы прошептал узник, — голос уж очень знаком. Но я, я не могу вспомнить тебя. Кто ты? Кто ты? — он попятился, упал, задрожал. — Ты ангел иль дьявол? Кто ты? Смилуйся, прости! Я так помогал бедным. Я сам бедняк, раб, из нищеты вылез. Всю жизнь в трудах.
— Небось, праведных, — не скрытая ирония.
— О-о, прости, прости! Все было, было, каюсь, виноват. Но я.
— Молчи, — прошипел Малцаг. — Ты что, не узнаешь меня? А я все помню и тебе напомню, — он начал склоняться. В это время факел дрогнул, зловещая тень поплыла под потолком, так что Бочек в крайнем испуге упал, а Малцаг вслед за ним сел на корточки, его рыжие волосы уже прилично отросли, он зачесал волосы. — А теперь, узнаешь?
— Боже! Малцаг! Мой любимый мальчик! — глаза Бочека блеснули, он рванулся вперед. — Спаси, спаси, дорогой.
Выдвинув вперед руку, мамлюк не дал купцу приблизиться.
— Ты, любитель задниц, от тебя всегда воняло, а сейчас тошнит.
— Прости, прости, спаси.
— За то, что ты пятки прожег?
— А-а! — простонал узник, обхватил голову, рухнул, всем телом задрожал.
— Освободить, — пнул толстое тело Малцаг и, уже поднимаясь по лестнице: — Обоих привести в порядок и ко мне.
Наверху, в покоях султана, где стоял опьяняющий аромат благовоний и приятная прохлада, Малцаг хотел отдышаться, прийти в себя, отдохнуть, но, видя кругом многочисленную охрану, прислугу, он понял, как нелегко быть султаном. А когда следом почувствовал от своего роскошного халата вонь подземелья, он представил, на скольких костях находится это старое массивное здание, из которого и выбраться без проводника невозможно, и та слабенькая искра — жажда власти — вмиг угасла: ни за что и никогда он не хотел бы быть султаном, быть в этой жаркой и пустынной стране. Он захотел в пестрый, умеренный родной Кавказ, страшно затосковал по своим женщинам и почему-то больше по Шадоме. Ему казалось, что она зовет его, что ей тяжело. В тот же миг он рванулся бы в путь, на север. Но он не свободен, он ведь пока за султана, а это так тяжело, невыносимо: на него все глядят, его зовут, в рот смотрят, лебезят, перед ним трепещут. И по взглядам окружающих он видит, что от него все что угодно ожидают, ведь власть и сила пока что полностью в его руках. Не дай бог! Оказывается, султан — совсем не свобода, это бремя на плечах, и покамест Малцаг должен его нести. И он в управлении слаб, но усвоил по жизни одно: личности, семье, обществу, стране — нужен приказ, чтобы жить.
Он стремительно вошел в тронный зал. Толпа важных людей, все склонились в подобострастном молчании.
— Скоро, — как перед армейским строем закричал Малцаг, — прибудет его величество султан Фарадж. А пока вы все, как положено, исполняйте свои обязанности. И никаких вольностей — это приказ! — жестом он указал всем на выход.
Когда эмир Красный Малцаг остался один, он, как на поле боя, напряженно огляделся вокруг, вслушался; обладая острым нюхом, несколько раз глубоко вздохнул, и до того противный аромат, словно пыльца ядовитой амброзии, стал чихать. А придя в себя после этих кратких, резких мук, он явственно уловил этот вечный, величавый, мерзкий дух власти. Тронный зал султана Египта — это не блестящий временный шатер табунщика Тамерлана, это тысячелетняя, занимательная, противоречивая и удивительная история человеческой цивилизации, где смешалось все, было все и есть все, кроме искренности, простоты и мира. Быть султаном, фараоном или царем на земле — тяжелое бремя, зачастую грех, и порой не принимают небеса такого, и витает этот грешный дух над землей, словно некое историческое предостережение. Вот и помнят только о них, а не о тех простых, добрых людях, коих, к счастью, абсолютное большинство. А сам Малцаг помнит изречение, что правитель — от Бога, хотя в действительности многие из правителей далеки от Него. Ведь в этом зале, куда заходят, преклоняясь, где только лесть, гримаса, лицемерие и фальшь, не может быть ничего святого, кроме как алчности, похоти и злорадства.
С утайкой, искоса и вскользь посматривал Малцаг не раз на всесильный золотой трон. И хотелось сесть, навсегда сесть на это высокое, важное, завораживающе красивое возвышение, да какое-то внутреннее чутье сдерживало его от поступка. Чисто инстинктивно он представлял, что этот трон — настоящий помост, место для казни, где выносят приговор не только другим, но в конце концов и себе.
