На ум ей начинали приходить разные мысли — будто мухи вылезали из своих щелей, всплывали события минувшего дня — словом, в голове у нее всходило понемногу ленивое утреннее солнце.
Затем она одевалась, бесконечно медленно, бродя по комнате; снова шла на кухню и, наконец, завтракала, без особого аппетита проглатывая сваренные в маленькой кастрюльке яйца, хлеб с улучшенным маслом «Здоровье», что–нибудь из сладкого (была — сладкоежка), запивала все это полезной для здоровья бурдой из банки также с надписью «Здоровье» на боку, считавшейся — кофе. Позавтракав, складывала посуду в раковину и, пугливо озираясь, выходила в коридор. Лицо у нее при этом было скорбное.
Работу свою она не то, чтобы не любила, но томилась ею. Ей было совершенно ясно, что та — ни на миллиметр и ни на секунду не приближает ее смутной, но пленительной мечты, которая одарит ее небывалым в ее жизни блаженством; взяв за руку, приведет к тому, кто… Поэтому каждый день пятнадцать драгоценных утренних минут уходило у нее еще и на то, чтобы вернуть своему лицу сносное выражение и настроение — с помощью косметики. Вернув их на место и вздохнув, она шла одеваться.
Сейчас, ранним летом, это было даже приятно: легкое — может быть, слишком легкое для самого начала нашего ненадежного лета — платьишко, лукаво поглаживающее чудное тело своей хозяйки, совсем легонький летний шарфик (к шарфикам она питала пристрастие). Сводящие с ума любого, бросившего неосторожный взгляд, босоножки. Серая сумочка через плечо, в которой любопытный глаз мог бы в ряду живущих там — пудреницы, расчески, платочка, кошелечка, ключей — увидеть и предусмотрительно (все же) сложенную в крохотный невесомый комочек кофточку из тончайшей шерсти — лето наше ненадежное, кто ж его там знает… Вот, собственно, и все — не то, что осенью или зимой: туфли на толстой подошве, шерстяной шарф, плащ, пальто… тьфу!
Но теперь… Но летом… Она вышла из подъезда. Удивительная и прекрасная жизнь сразу глянула на нее печальным взглядом сухонького, каждое утро сидевшего на скамеечке возле дома старичка, явно сделавшего благодетельную милость всему свету своим появлением в нем и очень недовольного отсутствием должной реакции; если вам, когда вы будете идти на службу, встретится такой взгляд, вы постараетесь скорей отвернуться. Она отвернулась.
Провода над улицей были похожи на паутину, но ловили они… Неизвестно — что. Черт знает, что они ловили. Воняло бензином.
Комплекс этот производственный, где в административном здании она работала секретарем (не любила, когда говорили — секретаршей) был очень большой. Административное ее здание было тоже — очень большое и солидное. Было оно подобно асфальтовому катку, пыхтящему и медленно перекатывающемуся, только укатывало оно не асфальт, а неисчислимое количество бумажек.
Вот и она, придя на службу, немедленно начинала что–то укатывать, что–то улаживать, кому–то что–то объяснять, кого–то в чем–то убеждать, и так это ей надоело за последнее время, что хотелось кусаться. Была она — несмотря на некоторое легкомыслие надетого ею платья, сразу подвергнутое решительному осуждению женским коллективом, и вызывавшее легкое неодобрение даже начальства — по молодости она о том не задумывалась — была она, несмотря на это, девушкой серьезной, трудолюбивой; в милой пустой болтовне и сплетнях как–то не участвовала (чем вызывала уже открытую неприязнь сослуживиц), словом, рабочее время на пустяки не транжирила, томясь — исполняла, что там ей необходимо было исполнять — добросовестно, то есть, говоря откровенно, крутилась как белка в колесе. За то и ценили.
Но обеденного перерыва, тем не менее, ждала, как первой любви: — есть в этих вещах что–то такое — общее; во всяком случае, после обеда очень противно вновь приниматься за работу — а надо. Так и проходил день.
Вечером, вылетев из дверей проходной, как из парной, она по инерции еще продолжала спешить. Домой. Вообще — улицы больших городов как–то удивительно располагают к этому виду нервотрепки. И мы лезем в переполненные автобусы, размазывая соседу мороженое по лицу, проклиная все на свете, меж тем, как следующий автобус подойдет через пять минут. Если — в центре.
Итак, она спешила домой. Совершенно, стоит заметить, напрасно, потому что спешила она к пустой, да еще и темной, если дело происходило осенью, скажем, или зимой, комнате; к погасшему телевизору, телефону, звонившему обыкновенно лишь затем, чтобы поведать совершенные какие–нибудь пустяки, к сваленной в раковине грязной посуде. Как правило, она вспоминала об этом ближе к дому, когда, меся зимнюю или осеннюю кашу туфлями, забегала за покупками, стараясь не глядеть в сторону винного отдела. Женщина за кассой, неопределенного возраста и происхождения, постоянно ковырявшая ногтем в зубах, также взгляда не услаждала. Вечер; горят фонари.
Подойдя к подъезду, она отводила взгляд от напылённого на двери краткого и выразительного ругательства, открывала, входила. Подъезд захлопывался, как мышеловка.
