Погнал Ганс спокойно свою корову и радовался, вспоминая об удачной сделке. «Кусок хлеба у меня всегда уж найдется, а захочется — можно его и маслом, и творогом помазать; а попить захочется — подою корову и молочка напьюсь. Чего же мне еще надо?» Зашел он по дороге в харчевню отдохнуть и съел на радостях все, что у него было с собой и на обед, и на ужин, а на свои последние два гроша велел налить себе полкружки пива. А потом погнал свою корову дальше по дороге в деревню, к своей матери. К полудню жара становилась все сильней, а Гансу надо было еще целый час полем идти. Разморило Ганса от жары, и язык у него во рту совсем пересох. «Что ж, это не беда, — подумал он, — подою-ка я свою корову да попью молока». Привязал Ганс корову к сухому дереву и поставил вместо подойника свою кожаную шапку; но как он ни старался, а молока не выдоил ни капли. А доить он не умел, и корова от нетерпения ударила его задней ногой в голову, да так сильно, что он наземь грохнулся и долго сообразить не мог, где он находится. К счастью, проходил той порой по дороге мясник, он вез на тележке поросенка. «Что это с тобой случилось?» — крикнул он и помог милому Гансу подняться. Рассказал ему Ганс, что с ним произошло. Мясник подал ему свою дорожную фляжку и сказал: «На, выпей и подкрепись. А корова, видно, тебе молока не даст: стара больно, и годна разве что для упряжи или на убой». — «Эх-эх-эх, — сказал Ганс, почесывая себе затылок, — и кто бы это мог подумать! Оно, конечно, хорошо, если такую скотину можно будет дома зарезать, и мяса-то сколько будет! Да много ли сделаешь вкусного из говядины? По-моему, мясо-то не очень сочное. Вот если бы иметь такого поросенка! И вкус у него другой, да еще и колбас можно понаделать». — «Послушай, Ганс, — сказал мясник, — уж я для твоего удовольствия готов поменяться: отдам тебе за корову свинью». — «Да вознаградит тебя бог за твою доброту!» — сказал Ганс, отдал ему корову и попросил, чтобы мясник развязал свинку и дал бы ему в руки веревку, к которой была та привязана.
Отправился Ганс дальше, идет и раздумывает: как хорошо, все желанья мои исполняются, а если какая помеха встретится, все быстро улаживается. И повстречался ему тут парень, им было по пути, и нес этот парень под мышкой красивого белого гуся. Заговорили они, и Ганс начал ему рассказывать, какой он счастливец, и как ему удавалось все выгодно и удачно обменивать. А парень рассказал ему, что несет гуся к знакомым, там празднуют нынче крестины. «Ты попробуй его поднять, — сказал он и схватил гуся за крылья, — видишь, какой тяжелый! Мы его целых восемь недель откармливали. Если его зажарить да покушать, придется, пожалуй, с обеих щек жир вытирать». — «Да, — сказал Ганс, взял гуся в руку и попробовал, какой он будет на вес, — что и говорить, жирный, но и моя свинка неплохая!»
Стал парень между тем с тревогой по сторонам оглядываться и головой покачивать. «Послушай, — сказал он снова, — а с твоей-то свиньей неладное может получиться. В деревне, через которую я проходил, только что у старосты свинью из хлева украли. Боюсь я, не та ли самая она и есть. Они уже и людей на розыски послали, и плохо тебе придется, если тебя с нею поймают. В лучшем случае куда-нибудь в каталажку засадят». Испугался наш милый Ганс. «Ах, боже ты мой! — сказал он, — выручи меня из беды! Ты тут все ходы и выходы знаешь, тебе легче будет убежать. Возьми-ка ты мою свинью, а мне дай своего гуся!» — «Дело-то, конечно, опасное, — ответил парень, но не хочу я оставить тебя в беде». Взял он веревку в руку и быстро свернул вместе с свиньей в сторону, на окольную дорогу. А милый Ганс пошел без забот и печали, с гусем под мышкой, домой.
«Если хорошенько поразмыслить, — сказал он про себя, — то я еще с выгодой остался: будет у меня славное жаркое, да к тому же и жиру немало, а его можно будет перетопить — и мажь себе на хлеб, сколько угодно! Жиру-то по крайней мере на целую четверть года хватит. Да еще какой прекрасный белый пух! Набью я себе им подушку, и засыпать-то на ней будет как сладко. Вот обрадуется матушка!»
А проходил он уже через последнюю деревню и увидел точильщика, что стоял у своей тележки; колесо его жужжит, а он, работая, напевает:
