Они сидели в его кабинете, завешанном фотографиями зверей и разным оружием. Вообще разговор был… пожалуй, никаким. Грэгор ни в чем не упрекал отца, а тот не оправдывался. Просто рассматривал сына с явным любопытством и время от времени усмехался в густую черную бороду. Усы были залихватски закручены, ярко-голубые глаза имели выражение живое, лукавое, но… мирное. Это не были глаза воина или хищника. Но Армина Жераля явно впечатлил путь, которым шел сын.
– Не забывай, как многие там полегли. Постарайся не стать просто тюремщиком. Но знаешь, я бы назвал вашу братию по-своему благородной. И, несомненно, породистой.
Так Грэгор убедился, что у отца и матери было кое-что общее, помимо него: дар невзначай подбрасывать хорошие советы.
Прощаясь, отец снял со стены одну из тяжелых, украшенных резьбой и инкрустацией дальнобойных винтовок, висевших прямо над столом. Подержал ее в руках, задумчиво оглядывая и будто прикидывая что-то. И наконец изрек:
– Знаешь, стреляя из всех этих стволов, я всегда использовал лишь патроны со снотворным. Но они точно так же способны убить. Вопрос лишь в выборе.
– Неужели всегда?
Они стояли друг напротив друга. Отец казался ненастоящим, точно изображение на марке. Широкоплечий, с большими, но ухоженными ладонями, любовно лежащими на прикладе. Зуллур освещал его, и он щурился. Его глаза будто бы искрились.
– Если зверь бешеный, его не стоит лечить. Просто пробей ему башку, Гор.
Так он обращался к нему во время разговора – выбрав сокращение, которое никто не использовал. Как ни странно, оно не резало уши. Отец подмигнул. Грэгор взял винтовку.
Сам он попросил у отца только одну вещь, и это произошло довольно спонтанно. С легкостью получив согласие, он попрощался и вернулся к друзьям.
В тот день на почтовой станции они стреляли из винтовки по пролетающим над перроном ржавозóбам – мелким птицам, гадившим на поезда так, что разъедало покрытия. Больше Грэгор никогда не напоминал о себе отцу. Только когда курсантам пришло время получать син-карты, он записал в графе «фамилия» то, что и приобрел вместе с отличным оружием.
Идя по улице от аджавелльской башни алопогонных, он вдыхал прохладный воздух и прикидывал, сколько времени займет путь на Аканар.
Ветер едва уловимо менялся.
Хава убегала через лесную чащу, под ее ногами хрустели сучья. На ветках клонившихся елей что-то светилось. Присмотревшись, Ева узнала фонари из
– Просыпайся.
Это прикосновение к волосам Ева уже безошибочно узнавала даже сквозь сон. Успела привыкнуть к нему, хотя провела в Корпусе не так много времени. Девочка открыла глаза, еще до того как Рин Краусс тихо повторил:
– Просыпайся, моя ле.
За окном светало. Небо побелело, красные башни были отчетливо видны на его фоне, но казались какими-то приплюснутыми и чересчур резкими, будто неаккуратно вырезанными. Сгинули за облаками сестры Зуллура, слабо накрапывал дождь. Блеклого света, попадавшего в незашторенную комнату, было достаточно, чтобы увидеть: другие кровати пустуют, но не застелены.
– Я проспала занятия? Где все? Почему меня никто…
Она попыталась приподняться. Краусс, сидевший в изголовье, не дал этого сделать. Его рука соскользнула с макушки и сдавила ей плечо. Ева непонимающе дернулась. Пальцы сжались крепче.
– Все вышли, – тихо произнес офицер. – Решили, что я хочу по-особенному с тобой попрощаться и не счел нужным выбрать место получше… – он желчно усмехнулся. – В некотором смысле это так.
Он буравил ее тяжелым взглядом. Пальцы ослабили хватку. Ева не шевелилась; глядя снизу вверх и ощущая, как пересыхает в горле, она сдавленно шепнула:
–
Она знала, о чем он. Точнее, догадывалась. Ей было известно: некоторые Сопровождающие и Вышестоящие офицеры не просто собирают кружки, но и в этих кружках выделяют кого-то…
– Ло Краусс, пожалуйста…
Губы едва слушались, она словно оцепенела: лежала неподвижно, смотрела, широко распахнув глаза, на лицо напротив. Застывшее. Отстраненное. Ожесточившееся. Машинально она свела и сжала коленки, а рукой крепко вцепилась в одеяло, силясь натянуть его до подбородка.
– Прачку из Малого мира вряд ли могла бы смутить подобная мелочь, не так ли?
– Я…
