После языка наступает черед географии. Новую землю принц наносит на карту собственными ногами со свежими мозолями, совершая долгие прогулки от Хэкни до Стоук Ньюингтон, затем в Хайбери, Ислингтон, Кингз Кросс, Юстон и снова в город. Словно все, что находится за пределами Вест-Энда, — деревня. Принц удаляется от центра-спрута, не нуждаясь ни в банках, ни в счастливом случае, но его правый глаз неизменно нацелен на жизнь сестры.
Когда Дэвид разглядывает Кушлу через глазную линзу, окаймленную длинными ресницами, он смотрит на нее не с упреком, но скорее с антропологическим интересом. Его сестра — инородный элемент; пришелица, разгуливающая среди расы людей, неспособных уразуметь ее непохожесть. Люди жадно вдыхают ее чужой заморский запах и, тем не менее, обманывают себя, уверяя, что она — одна из них. Что она может принадлежать одному из них. Дэвид заворожен их глупостью и ее дерзостью. В его детских воспоминаниях нет сестры; в памяти не осталось ни тайных признаний, сделанных глубокой ночью в общей спальне, ни воспоминаний о рождественских подарках, в которых они украдкой рылись, а потом торопливо заклеивали смесью слюны и вины. Но Кушла — его сестра, потому он чувствует ее за три мили; и даже воздух, загрязненный выше всякого предела, ему не помеха. Кушла всего лишь оказалась с ним в одном городе, но этого хватило, чтобы спровоцировать легкое брожение в его ДНК.
Никогда ранее Дэвид не жил среди чужих, и это возбуждает его, он смакует их иностранности. В Хайбери Филдс принц снимает модные ботинки и ступает по серой подмороженной траве, желая ощутить следы, оставленные теми, кто ходил здесь до него. Он удивляется, когда его чуткая подошва опознает лишь вмятины от «Доктора Мартина», кед, «Катерпиллера» и «Найк». Там, где он вырос, трава оказывает столь радушный прием босым ногам, что воздержаться от прогулки по траве просто немыслимо. Впрочем, принц ведь не принадлежит к породе взъерошенных лондонцев, гуляющих без поводка, — что противозаконно — по урбанистическим паркам.
На кладбище Эбни Парк, продираясь сквозь заросли, принц обнаруживает буйную поросль ангелов и херувимов — каждое существо играет на сломанной флейте, и эта музыка ускоряет разложение умерших. Дэвид прикладывает ухо к надгробным камням и слушает шелест признаний покойных лондонцев. Им особенно нечего сказать. Давно и недавно умершие не более в курсе своей судьбы, чем только что рожденные или почти взрослые. Инстинктивное озарение — дар, не слишком ценимый в солидных столичных кругах, где знания чаще измеряются размерами сада и числом гостевых спален, а мудрость — остроумием няньки. Но только не в Хэкни, конечно. Там с детьми до сих пор нянчатся бабушки. Сравнивая и смущаясь, слушая и приглядываясь к реальной жизни и железным рельсам, по которым катится его сестра, Дэвид многое узнает о своем новом доме. Этот умненький маленький принц.
Прекрасный принц. Высокий — шесть футов с лишним — и с головы до ног вылитый любимец публики самого современного образца. Реальный любимец публики куда реже забредает на Приходскую улицу в районе Стоук Ньюингтон, но если его там заметят, то непременно с восторгом. Ибо современная версия поп-идола — настоящий восторг. Ангел, англизированный поздним Боуи с подачи раннего Болана, в изысканном прикиде девяностых определил гендерное сознание мужчин и стал воплощением совершенства. Незыблемого совершенства, которое, в принципе, способно выйти за установленные рамки, но только если возникнет — действительно возникнет — настоятельная в том необходимость. Девушки от идола поголовно без ума, а заодно и кое-кто из парней. Щегольская челка манит не только оглянуться, но и заглянуть в глаза. Дэвид плавно скользит — красота облегчает шаг — рассекает улицы, и мусор под ногами ему не помеха. Его запредельная элегантность перелетает через водяные капканы стоков, и принц приземляется в лужи, укрывающие его готовым платьем собственной выделки.
Этот принц — настоящий подарок. Женщины понимающе улыбаются вслед; девушки хихикают, вожделея; и, случается, юноша кладет ласковую руку на его беспечное плечо. Дэвид стряхивает с себя всех и вся, но с понимающей улыбкой. Его послали на Землю с определенной целью и заданием. Он здесь для того, чтобы остановить побоище, положить конец убийству любви. Он миссионер. И неважно, что его матери потребовалось шесть лет, чтобы вспомнить о дочери, а отцу шесть секунд, чтобы о ней забыть. Дэвид — человек слова. Не для него дурашливая возня с простыми смертными, которой соблазнилась Кушла; не для него жадная дегустация человеческой плоти. Он истовый отшельник Хэкни, эстет пустошей. У Дэвида есть цель, и он будет ждать, сколько потребуется, пока сестра не совершит ошибку.
