Фея наклонилась над стариком и заточенным ногтем разрезала хлопчатобумажную рубашку. Грудь старика была тощей и впалой, редкие седые волосы не уберегали ни от холода, — постоянные плюс десять градусов в кабинете обеспечивали свежесть любви — ни от жара лезвия, которое фея Сострадания держала в руках. Кушла завороженно наблюдала. Под кожей, тронутой желтизной, она увидела сердце, судорожно бившееся о грудную клетку, — плененная птица, рвущаяся на волю. Фея Сострадания завела связанные руки старику за голову и толчком уложила его на деревянный стол; старческая спина выгнулась, подставляя грудь под нож. Придерживая пациента за руки, фея аккуратно надрезала плоть. Крик старика потонул в ласковом колыбельной, которую мурлыкала фея Сострадания. Бросив нож на стол, она копалась в открывшейся полости, пока не ухватила сердце цепкими пальцами. Колыбельная и нежное поглаживание вынутого сердца успокоили старика, фея отпустила его руки, и они безвольно упали. Целуя глаза подопечного, она отсекла вены, соединявшие старика с жизнью. Сердце не знало, что его человек умер, и билось в ладони феи Сострадания в такт нежной колыбельной. Маленькие ножки Кушлы затекли, икры корчились от судороги, пальцы, цеплявшиеся за подоконник, онемели, но она не отводила глаз.
Фея Сострадания положила сердце на рабочий стол и ловко разрубила его на четыре части.
— Одна для поцелуев, одна для желаний, одна для страсти и одна для любви, — приговаривала она, не переставая напевать.
Фея измерила и осмотрела каждую часть, прежде чем разложить четвертинки сердца по четырем кувшинам. Добавила в каждый кувшин розовой воды, апельсинового цвета и запечатала. Колыбельная не умолкала ни на секунду. За спиной феи отворилась дверь, и в комнату вошла старушка. Старик встал со стола, путы на руках и ногах сами собой развязались. Мужчина улыбнулся женщине. Порывисто подошел к ней, обнял и поцеловал. Затем старушка подняла старика и вынесла за порог через распахнутую дверь и прочь из дома. Кушла попыталась проследить, куда они пойдут, но стоило им выйти из тени и оказаться на солнечном свету, как они тотчас исчезли из вида. Фея Сострадания не отрывалась от работы. Она услышала, как захлопнулась входная дверь, пропела «до свидания» и «спасибо», на секунду оборвав шестнадцатый куплет колыбельной.
Кушла наблюдала за феей Сострадания, пока не спустилась ночь. Наблюдала, как она готовит любовные зелья для пораженных в самое сердце парней и питье, придающее смелости недооцененным девушкам. Слушала, как фея модулирует младенческие поцелуи из не смолкавшей колыбельной. Когда последний солнечный луч убрался из леса, фея вышла на порог и протянула Кушле фонарь:
— Будет чем посветить, когда пойдешь домой. Надеюсь, ты внимательно смотрела. Наука пойдет тебе впрок, хотя лучше бы она тебе никогда не пригодилась. А если все-таки дойдет до дела, помни: разрез должен быть тонким и ровным, и ни в коем случае не слушай сердце, когда оно начнет плакать и умолять.
Она вручила Кушле фонарь и бледной мягкой рукой потрепала семилетнюю девочку по голове. Потом отвесила с размаху крепкую оплеуху и добавила:
— И только посмей еще хоть раз появиться здесь, маленькая мерзкая проныра!
Кушла стоит в башне из слоновой кости, окна выходят на старый добрый Лондон, раскинувшийся внизу буфетной стойкой. Она ждет в тишине, прислушиваясь к мольбам. Ничего не слышно. Отлично, значит она вовремя спохватилась. Кушла зажигает все лампы, ее квартира — спасительный маяк в холодной ночи. Расстилает на деревянном полу чистую белую простыню, снимает черный шелковый халат и, голая, становится посреди простыни. В правой руке она держит бритву, левой приподнимает грудь. Первый надрез дается легко и ложится ровной полоской под грудью. Боль пустяковая, Кушле не привыкать к ножевым порезам. Она собственноручно нанесла себе ритуальные насечки, когда ей было девять лет — на два года раньше, чем бабушка по материнской линии, прежняя обладательница дворцового рекорда. Затем Кушла проводит лезвием поперек первого надреза и раскрывает сердечную полость, как инжир. Заглядывает внутрь. Вот оно. Крошечное, жалкое, но абсолютно настоящее. Кушла слышит пение и слабые мольбы, слышит, но не прислушивается. Она отключает слух и быстро вырезает младенческое сердце. Весь процесс целиком занял приблизительно две минуты, Кушла потеряла не более трех унций крови. Она покидает квадрат белого хлопка, подходит к окну и выбрасывает крошечный кусочек собственного мяса на улицу, где его тут же подхватывает выведенный на прогулку пекинес, заглатывая целиком. Пекинес немедленно утрачивает злобность и отвратительную привычку пискляво лаять и на следующий день изумляет хозяев дружелюбной игрой с их ребенком. Он также утрачивает врожденный оскал и, соответственно, титул Мордоворота в собачьих соревнованиях.
