Час спустя, собравшись с силами, волокусь к кровати. Чистые прохладные простыни нежно приветствуют новое тело. Кожа в трещинах, новые конечности умоляют об отдыхе, прилив новой крови и соков еще не завершился. Из тонкой шелковой простыни я скручиваю кокон, обматываю грудь, руки, ноги и напоследок голову. Смыкаю мои новые голубые глаза и сплю.
Десять дней спустя я просыпаюсь. Еще не выбравшись из кокона, уже знаю: я готова. Встаю и гляжу на свое обновленное отражение. Улыбаюсь в ответ этой женщине. Отличная работа. От десятидневного сна я стала даже тоньше, чем рассчитывала — длинные ноги и руки тонки, как у паучихи. Я кажусь хрупкой, но могу согнуть себя в бараний рог. Я вся покрыта тонким светло-золотистым пушком, он смоется, а я останусь натуральной блондинкой — грозный викинг в девичьем теле. У меня широкий и пухлый рот; скулы, острые как бритва; пронзительно голубые, как небо над пустыней, глаза. Пока я спала, падал снег, Лондон блаженно чист. Он вливает в меня отраженную белую энергию. Я спокойна, собрана и нетерпелива. Снова принимаю ванну — последнее крещение новой плоти. Обливаю водой кожу, и она естественным образом покрывается загаром — густые сливки превращаются в янтарь, сияющий и отполированный десятью сутками созревания в шелковом коконе. С упоением ощупываю себя. Шрамов не осталось. Свечи давно догорели. В комнате тихо и холодно. В теле тишина и сосредоточенность. Я разглядываю себя в большом зеркале.
Потрясающе, просто фантастика.
За дело.
Новая худая Кушла лежит на солнышке, улыбаясь, как согревшаяся кошка — лоснящийся мех на батарее центрального отопления. Массажный стол под ней твердый, даже жесткий. Она лежит на спине, вытянув руки вдоль тела, под ласковым светом, что льется через окна, сберегающие тепло, — двойные рамы, солнечные уловители. Где-то тихонько позвякивает ловушка для ветра. В комнате густо пахнет эмульсией, маслом для тела и теплым старым дубом. Единственная штора на окне, длинная, драповая, сдвинута в сторону.
В комнату возвращается женщина. Она смотрит на Кушлу чисто профессиональным взглядом. Пока профессиональным. Она молчит. Нет нужды разговаривать, словесную часть сделки они уже завершили. Женщина накрывает голый торс и ноги Кушлы темно-зеленым полотенцем и начинает.
Привычным движением смахивает пряжу волос с шеи Кушлы, под ними тонкая точеная ключица, узкие плечи, кости пробиваются сквозь загорелую кожу. Подготовив рабочую площадку, женщина капает ароматным маслом на ладони и приступает к массажу. В течение полутора часов она мнет новое тело Кушлы, скручивая и выворачивая мускулы, и снова возвращая их в прежний вид. Она переделывает только что сработанное; тщательно массирует части тела, которые только на прошлой неделе пришпилили друг к другу; разглаживает и без того идеальную кожу. Женщина приятно удивлена. И даже изумлена. Никогда прежде она не видела такого тела. По крайней мере, у взрослого человека. Своего маленького сына она массировала каждый вечер в первые полтора года его жизни. Тогда его тело было таким же чистым, как это. Но к восьми годам на коже у мальчика уже появились мелкие погрешности и возрастные отметины — вешки, которые и доказывают, что мальчик живет. Она бы и сейчас каждый вечер трудилась над его телом, но сын ей не позволяет; в его возрасте прикосновение матери — нежелательное вмешательство; ее нежные пальцы — захватчики, вторгшиеся в единственную страну, которую восьмилетний ребенок может назвать своей — его тело.
Женщина, лежащая под зимним солнцем и руками массажистки, не разговаривает и не спит, не кричит от боли и не стонет от облегчения. Она просто лежит; двигается, когда ее просят; поднимает ногу или руку; поворачивается на левый бок или на правый. Ее спина столь же совершенна, как и грудь; обе стороны тела льнут друг к другу в безупречном зеркальном единстве. Ее крестец мягок и подвижен, позвоночник — чудесный механизм, управляющий двадцатью четырьмя крепкими, но гибкими позвонками. Череп, грудная клетка, позвоночный столб, таз, члены — все не просто не имеет изъянов, но выглядит, как на картинке из учебника. И кроме того, она красива.
Фрэнсис Хант влюбилась во взрослое тело, в его совершенную структурную гармонию — другого такого тела она в жизни не видела. И как Фрэнсис ни старалась, как ни боролась с собой, сколько не предупреждал ее здравый смысл, прошло совсем немного времени, и она влюбилась в Кушлу.
