Сказки для себя полностью

— Пока в Париж, копаться в архивах и ждать звонка. И доучиться, наконец, получить лётную лицензию. Потом в Болонью, к профессору. Его обещали свести с людьми, кто поможет попасть в Аксум. Профессор всего несколько человек с собой берёт. И вот, мне предложил.

— Это вообще где? Зачем тебе туда?

— В Африке, на севере Эфиопии. Там Скрижали. Понимаешь, настоящие, те самые! Я как раз книгу пишу о поисках Ковчега Завета. И тут такое!

— Миш, помнишь, ты дарил когда-то Тимке книжку про поросёнка Плюха?

— Помню. Я в детстве её очень любил. Ты к чему это вдруг?

— Поросёнок шёл за радугой, всё пытался её догнать, но не мог. Ты похож на Плюха, ты всю жизнь гоняешься за радугой.

— Ну тут такая удача… Не обижайся, я ведь вернусь.

— Когда?

— Не знаю, может быть, осенью. Но точно не позже зимы. Всё, посадка, пойду. Я буду звонить тебе, Машенька, писать. По крайней мере, из Европы. И привезу вам что-нибудь интересное, тебе и Тимке. Обещаю.

— Не надо, Мишка.

Короткие гудки, отбой.

Я собрал свои вещи, оставил чаевые под драконовой салфеткой, допил последний глоток самого вкусного на свете кофе, горького ристретто со вкусом путешествий.

Здесь, на орегонском северо-западе, облака делают все: горы, неспокойный океан за горами, пустыня за другими горами, прохладная в конце осени пустыня с запахом шалфея. Даже разноцветная тайга умеет делать облака — они висят на базальтовых холмах по берегам широкой реки, как дым огромных костров. Облака получаются разные. Утром — невесомые белые в чистом осеннем небе, потом принесёт северный ветер рваные серо-серебристые, похожие на стайки драконов. Придут с запада, с океана, облака-башни, тяжёлым синим брюхом навалятся на горную гряду по всему горизонту. Самолётные следы расчертят небо, нарисуют перспективу. Лягут на землю, на небо длинные тонкие тени. Сквозь опаловую дымку выглянет в последний раз за день мутно-жёлтое солнце — завтра в Портленд снова придёт непогода.

Ты сидишь у окна в переполненном самолёте, ты летишь на юго-восток, где пальмы и солнце, где в ноябре цветут бугенвиллии, и ветер приносит из пустыни запах незнакомых трав. Ты встречаешь рассвет в облаках, видишь в игре отражений и бликов безымянную страну, что снилась тебе в детстве. Ты читаешь о Пушкине, дремлешь, мурлычешь себе под нос «Крылья» и «Мышку», пьёшь клюквенный морс. Ты думаешь о той, что думает о тебе.

Незаметно меняется за бортом пейзаж — похожие с неба на смятую простыню горы, бурые, сухие, древние. Невада.

— Три желания, говоришь? Дай подумать. В моей жизни были три очень важных женщины. Каждой из них я отдал бы десять лет из тех, что мне остались, чтобы они вернулись в юность и всё исправили. Чтобы всё у них иначе получилось, счастливее, ярче.

— Имена? Фамилии? В какие даты возвращать? Только давай побыстрее, а?

— Нет. Понимаешь, беда в том… Ну помру я на тридцать лет раньше, скажем, в эту пятницу, а ни одна из них всё равно ничего не исправит. Итак, мои желания: чашечка ристретто, пирожное «Наполеон» и двухтомник «Мёртвых душ».

Когда срубают вдруг деревья в районе, знакомом тебе всю жизнь, чувствуешь на долю секунды, будто вернулся в детство. Далеко-далеко, когда погибшие сегодня деревья ещё не выросли, и небо было большое-большое, и виднелись на самом горизонте дальние-дальние дома. Но ощущение гаснет, уходит, и дома на горизонте давно другие, а деревьев уже нет. Вырастут к середине века новые, их тоже зачем-то срубят, и твой сын, совсем взрослый, неожиданно вспомнит огромное небо своего детства.

— Папа, почитай мне сказку. А то не усну.

— Где у вас тут книжки со сказками?

— Там, на полке.

Я редко у них бываю. Нет, Максимку я, конечно, люблю, и с женой отношения нормальные. Мы даже разводиться пока не стали. Но работа, семинары, конгрессы — времени мало. Обычно встречаемся в субботу или воскресенье, Женька оставляет мне Максима, идём с ним в какое-нибудь интересное место. А тут у неё внезапно появились какие-то дела вечером. Вдруг свидание? Ну, дай Бог. Попросила уложить сына спать.