Бенедикс спокойно развязал мешок, будучи уверен, что в нем ничего нет, кроме приобретенной честным трудом собственности, но что это?.. Под жалкими пожитками, вытряхнутыми из мешка, что-то зазвенело, вроде как золото. Стражники проворно начали рыться в его вещах и вытащили оттуда тяжелый кошель. Обрадованный еврей тут же признал претензию на deductis deducendis[22] и заявил, что это — его похищенная собственность. Малый стоял бледный, как громом пораженный; он едва не лишился чувств от ужаса, губы у него тряслись, колени подгибались. Он потерял дар речи и был не в силах произнести ни слова. Нахмуренный лоб и грозное лицо судьи не предвещали ничего доброго.
— Ну что, злодей! — загремел он. — Хватит ли у тебя наглости и теперь отпираться?
— Смилуйтесь, господин судья, — зарыдал обвиняемый, бросаясь на колени и умоляюще простирая руки, — всех святых неба призываю я в свидетели, что невиновен в ограблении и не знаю, какими судьбами кошель еврея попал в мой мешок. Бог тому свидетель!
— Ты уличен, — продолжал судья, — кошель — в твоем мешке, что достаточно наглядно доказывает твою вину. Окажи уважение господу богу и властям и добровольно сознайся, прежде чем явится палач и пытками вынудит тебя сказать правду.
Перепуганный Бенедикс продолжал настаивать на своей невиновности, но он взывал к глухим; его принимали за упорного мошенника, который всячески старается увильнуть от виселицы. Тогда пригласили страшного мастера Хемерлинга[23], дабы он докопался до истины и стальными аргументами своего красноречия заставил преступника оказать на свою шею уважение богу и властям. Бедный парень окончательно потерял радостное спокойствие человека с чистой совестью и весь затрепетал в ожидании предстоящих мук. Когда палач уже вознамерился поднять его на дыбу, бедняга понял, что эта операция сделает его неспособным к труду и навсегда лишит возможности взяться за иглу. Не желая оставаться на всю жизнь калекой, он решил разом покончить со всеми мучениями и сознался в грабеже, в коем не был виноват ни душой, ни телом.
На этом следствие brevi manu[24] было закончено, и подсудимый, по единогласному приговору судьи и помощников, присужден к повешению, каковой приговор, по обычаю скорой на руку юстиции и для экономии издержек, надлежало привести в исполнение на следующий день рано поутру. Публика, привлеченная захватывающим судебным делом и предстоящей казнью, находила решение мудрого магистрата справедливым и верным, но всех громче рукоплескал судьям милосердный самаритянин, пробравшийся в зал суда и неустанно превозносивший любовь к справедливости господ из Гиршберга. И действительно, никто не принял более горячего участия в этом деле, чем этот друг человечества, а был то не кто иной, как сам Рюбецаль, невидимой рукой переложивший кошель еврея в мешок портного.
На другой день рано утром он в образе ворона уже поджидал у здания суда выхода печальной процессии, которой надлежало сопровождать жертву его мести на виселицу. У него начал разгораться вороний аппетит, так не терпелось выклевать казненному глаза. Но в тот день он ждал напрасно.
Некий благочестивый монах, брат Граурок, совсем иначе расценивал смысл обращения на путь истинный грешников на лобном месте, чем некоторые новоиспеченные теологи, и старался всех грешников, которых он готовил к смерти, ревностно насытить духом святости. Но невежественный Бенедикс оказался таким грубым, неотесанным и тупым чурбаном, что монах понял невозможность в короткий срок, отпущенный ему для увещания, выкроить из него святого. Поэтому он просил суд о трехдневной отсрочке, каковой наконец, не без большого труда и под угрозой отлучения от церкви, добился у богобоязненного магистрата.
Когда Рюбецаль узнал об этом, то полетел в горы, чтобы там дожидаться часа мести. По привычке прогуливаясь по лесу, он вдруг увидел молодую девушку, расположившуюся на отдых под тенистым деревом. Голова ее устало поникла, и она поддерживала ее белоснежной рукой. Платье на ней было недорогое, но чистое и городского покроя. Время от времени она вытирала рукой слезы, катившиеся по щекам, и жалостные вздохи порой вырывались из ее пышной груди. Когда-то гном уже испытал на себе влияние женских слез. И сейчас они так растрогали его, что он впервые решил сделать исключение из взятого себе правила: травить и тиранить детей Адама, проходящих через горы. В нем даже проснулось благотворное чувство сострадания, и он проникся желанием утешить красавицу. Приняв образ почтенного горожанина, он подошел к молодой девушке и приветливо спросил:
— О чем ты грустишь здесь, милая девушка, одна в глуши? Не скрывай от меня своего горя, кто знает, может быть я смогу помочь тебе.
