Тогда Мата положил косу, сделал из травы жгут и крепко перевязал им себе ноги. То же самое сделал и черт. Мата быстро перерезал жгут косой, а черт липовой косой не мог перерезать жгут. Тут Мата поймал черта, снял с него шапку и сбрил ему голову.
После этого черт, говорят, стал послушным человеку, но поступает всегда наоборот.
— Принести ли мне с горы Алхарой[163] бревно-магаску[164] или с Красных гор камень для мельничного жернова? — спросил у Маты черт.
— Принеси камень для мельничного жернова, — сказал Мата.
Черт поступил наоборот и пошел за бревном-магаской.
Нес черт бревно-магаску, из которого можно сделать перекрытие в трех башнях, и сильно устал. Когда он окончательно выбился из сил, то обратился за помощью к кашатхойцам, духургиштхойцам и харпхехойцам[165]. Никто из них не пришел на помощь.
Тогда черт проклял их:
— Ва, кашатхойцы! Пусть у вас будут достойные мужчины, но род ваш пусть будет малочисленным!
— Ва, духургиштхойцы! Пусть вас минует мудрость слова, но пусть сопутствует вам в бою удача!
— Ва, харпхехойцы! Пусть род ваш будет малочисленным, а потомство недостойным!
Здесь черт испустил дух.
С этим мотивом связаны и другие проклятия, например, записанное А. О. Мальсаговым в 1973 г. на ингушском языке от М. Бириханова, г. Назрань ЧИАССР:
Опубл.: ИФ, с. 3.
Записана на ингушском языке от М. Гатиева, с. Гуй ЧИАССР.
Однажды на дороге мужчине встретился старый черт с перекинутой через плечо зурной.
— Ва, черт, — сказал мужчина, — куда путь держишь? Сыграл бы немного на зурне, если не спешишь.
— На ней просто нельзя играть, — сказал черт, глядя на мужчину.
— Так зачем; ты ее носишь, если не играешь? — удивился мужчина.
— Мне можно играть на ней только тогда, когда мулла дает милостыню, — ответил черт, взглянув на мужчину.
— Ох и много, видно, тебе приходится играть! — сказал мужчина. — Играть каждый раз, как мулла даст милостыню! Хоть успеваешь ли ты?
— Любой клятвой клянусь, — сказал черт, удивленный глупостью мужчины. — За эти триста лет, что ношу ее за плечами мне не пришлось не только играть, но и выдавить из этой зурны ни единого звука. Не было еще случая, чтобы мулла дал милостыню!
Записала М. Далиева в 1976 г. на ингушском языке от Г. Арсельговой, с. Мужичи ЧИАССР.
Личный архив И. А. Дахкильгова.
Мой дед по матери как-то пошел на мельницу. Там озорничали шайтаны. Они отводили воду в сторону, и мельница не работала. Дед потерял терпение, разжег перед мельницей огонь и стал жарить курдюк, нанизывая его на вертела. С курдюка капал жир, и шайтаны набрасывались и с жадностью слизывали капающий жир.
Один шайтан подсел к деду и спросил:
— Кто ты такой? Как тебя зовут?
Дед ответил:
— Меня зовут «сам себя».
Только шайтан подошел, намереваясь лизнуть с курдюка каплю жира, как дед наотмашь ударил его горячим курдюком по рылу, а потом заскочил в мельницу и заперся там.
Обожженный шайтан бегал вокруг мельницы, плакал от боли и кричал:
— Сам себя обжег!
Сбежались шайтаны и стали спрашивать, что случилось. Шайтан только отвечал:
— Сам себя обжег!
Тогда шайтаны сказали, что они ничего не могут поделать, если он сам себя обжег, и ушли по своим делам.
Записал А. Аюбов в 1974 г, на чеченском языке от А. Мамадиева, с. Гардали ЧИАССР.
Личный архив И. А. Дахкильгова.
Шли по дороге два путника: человек и шайтан. Шайтан предложил:
— Давай попеременно будем возить один другого до тех пор, пока не кончится песня того, кто сидит на спине.
Человек согласился при условии, что первым поедет он. Сел он на шайтана и, перебирая четки, начал петь;
— Ла-ила-ха ила-лах….
И это тянулось бесконечно. Шайтан спросил:
— Твоя песня когда-нибудь кончится?
А человек, не умолкая, тянул свое.
Шайтан стал умолять человека отпустить его, иначе он может околеть.
