Все смешалось в этом плавучем доме: языки и религии, обычаи и менталитеты. Арабский теплоход «Аль-Нахла» перевозит живых баранов из Австралии в страны Аравийского полуострова. На нем работает экипаж: русские моряки – настоящие профессионалы, но никогда раньше не имевшие дело с таким необычным грузом, и сирийские парни, знающие о баранах все, но совершенно не сведущие в морских делах. Старое судно полно загадок, но о самой удивительной загадке из всего экипажа знает лишь один. Это совсем юный матрос Серега Курганов. Ведь каждую ночь к нему в каюту приходит грустная девушка с влажными волосами, умеющая разговаривать мысленно. Она словно появляется из шороха океана, из рассеянного сияния звезд. Поначалу Серега пытается выяснить ее тайну, но очень скоро осознает, что это не так уж важно. Главное, чтобы девушка-сон приходила снова и снова.
Сказки рассказывают не только детишкам, но и взрослым. Разница в том, что взрослых не спрашивают, какую сказку им рассказать перед сном. Какие-то дяди и тети, считающие себя еще более взрослыми лишь потому, что живут внутри телевизора, а не снаружи, решают это сами. Но основной принцип остается тот же: добрую сказку рассказывают, чтобы убаюкать, страшную – чтобы напугать. В зависимости от текущего состояния экономики и общественного сознания.
Взрослые такие сказки обреченно слушают, но не любят. Им, как и малым детям, хочется чего-нибудь неведомого, чудесного. То есть, экзотики. И желательно не из компетентных источников, а от очевидцев. Но очевидцы, как правило, народ скрытный. В отличие от телевизора, их нужно разговорить.
При этом доподлинно известно, что девяносто процентов залежей мировой экзотики находится в морях, океанах и узкой полосе прилегающих территорий, и лишь десять процентов остается на горы, пустыни, массажные салоны и банковские счета. Вот и спросите моряка – пусть расскажет!
Только не просто так: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал! Давай маханем по сотке, а потом расскажи чего-нибудь!». А то он начнет бубнить что-то маловразумительное про вахты шесть через шесть, про качку с амплитудой тридцать градусов за пять секунд, про аэропорт «Шереметьево», прилетев в который с контракта, сразу осознаешь, что совершенно напрасно полгода скучал по родине. Побубнит-побубнит, а потом, вообще, замолчит на полуслове и набычится. И уже ни слова не вытянешь, хоть пинай его в печень горнолыжным ботинком.
Нет, вы уж потерпите до третьей. Перед тем, как третью стопку приговорить, он возденет глаза к потолку и беззвучно зашевелит губами, потому что пить вслух с береговыми за тех, кто в море, это все равно, что с политиками за тех, кто на пенсии. Тосты активно произносятся, но гармонии не возникает. Так вот, не упустите момент и попытайтесь эту гармонию создать. Без пафоса, без восклицательных знаков, тихо, душевно: «Давай-ка, старик, за тех, кто в море». А как хлопнет и выдохнет, так же тихо и доверительно: «А что, правду говорят, что Баб-эль-Мандебский пролив в честь Бабэльмандеба назвали?».
Тут у него глаза загорятся, наполнятся живым интересом к вам, столу и чужой жене напротив. И в ответ небрежно: «Да что там Баб-эль-Мандеб, старик! Вот шли мы как-то через пролив Дрейка, с Амазонки в Китай с сушеными обезьяньими деснами инбалк1…»
Интригует? Еще как! И главное, сказал бы, что в Штаты или в Европу, сразу бы возникли вопросы, сомнения, недоверие. Действительно, а на кой черт тем же европейцам обезьяньи десны? Улыбаться ими, что ли? А в Китай – тут без дискуссий. Страна загадочная, умом непонятная – им надо.
И все – понеслось: внимайте, впитывайте, изумляйтесь. Он вам такого расскажет, такого вотрет, такого навешает! Но самое удивительное, что четыре пятых всех этих абсолютно невероятных историй – чистая правда, и события, которые не вместились бы и в две обычные человеческие жизни, в море происходят в течение одного рейса. Да и оставшаяся пятая часть – вовсе не ложь, а сказки. Сказки для взрослых про неведомое и чудесное.
Так что давайте. За тех, кто в море.
Им и посвящается. Живым и мертвым.
Когда Басаева подняли наверх, он уже не дышал. Арабы осторожно положили его на серый лист фанеры и отступили в сторону. Над Басаевым склонился Дядечка и трясущимися руками стал прилаживать к обрамленным усами и бородой посиневшим губам кислородную маску.
Рядом надсадно кашлял Хаттаб. С ним возились недолго, минут пять. А может, всего минуту – кто там на часы смотрел? Навалились, намяли грудь, накачали кислородом, и он очухался, захлопал мутными глазами. Хаттаба укрыли одеялами и оставили на попечение Абдуллы. Теперь таким же способом пытались оживить Басаева.
Арабы стайкой перепуганных птиц расселись по ограждениям, со страхом и любопытством поглядывая то на худенькое, бледное тело товарища, то на Яхью, который что-то шептал, повернувшись к солнцу.
А солнце падало, стремительно и почти вертикально падало в море, день уходил, и вместе с ним уходил Басаев, и был этот Басаев совсем не тот, которого не жалко, и, в отличие от того, никак не хотел воскресать.
