Как только она остановилась на мгновенье, я схватил ее руку и поднес к губам. Она подняла голову и несмело улыбнулась, не пытаясь высвободить свою руку. Видя, что я, задыхаясь от волнения, молчу, она пожала плечами и двинулась дальше. Я нагнал ее и: пошел с ней рядом, обхватив ее за талию. Она молча усмехнулась, потом вдруг вздрогнула и прошептала:
-- Мне холодно. Пойдемте быстрее.
Ей было холодно, бедняжке! На свежем ночном ветру, под тонкой шалью, плечи ее вздрагивали. Я нежно поцеловал ее в лоб и спросил:
-- Ты меня знаешь?
Она в третий раз подняла на меня глаза и отве- . тила не задумываясь: .-- Нет. Меня вдруг словно осенило. Я тоже вздрогнул.
-- Куда же мы пойдем? -- спросил я снова.
Она беззаботно вскинула плечиком, поджала губы и ответила тоном ребенка:
-- А куда хочешь. Ко мне ли, к тебе ли -- все
равно.
IX
Мы продолжали идти вдоль улицы.
На одной из скамеек я заметил двух солдат. Один о чем-то наставительно разглагольствовал, другой почтительно слушал. То были сержант и новобранец. Сержант, страшно удивленный, насмешливо отдал мне честь и пробурчал:
-- Гм... Богачи, видать, тоже не брезгуют такими... . А новобранец -душа наивная и простая -- жалобно протянул:
-- Она ведь у меня единственная, сударь. Вы увели у меня Ту, что любит меня!
Я перешел улицу и углубился в другую аллею.
Навстречу нам, схватившись под руки и горланя напропалую, шли трое повес. Я узнал в них школяров. Беднягам теперь уже незачем было притворяться пьяными. Давясь от смеха, они остановились, потом последовали за нами, выкрикивая наперебой нетвердымн голосами:
-- Эй, эй! Мадам вас надувает, сударь! Это -- Та, что любит меня!
Холодный пот выступил у меня на лбу. Я ускорил шаги, совсем позабыв о женщине, повисшей у меня на руке. В конце улицы, сходя с тротуара и собираясь скорей распроститься с этим треклятым местом, я наскочил на человека, удобно расположившегося в сточной канаве. Упершись затылком в плиту тротуара и устремив взгляд на небо, он производил какие-то очень сложные вычисления на пальцах.
Он взглянул на меня, не поднимая гЧ>ловы.
-- А, это вы, сударь, >-- забормотал он невнятно. ---Вам следовало бы помочь мне подсчитывать звезды,
сударь. Я насчитал их уже несколько миллионов, нобоюсь *-- не пропустил ли какой-нибудь. Ведь благо человечества зависит всецело от статистики, сударь.
Тут он икнул и затем со слезой в голосе продолжал:
-- Знаете ли вы, во что обходится каждая звезда?
Господь бог наверняка тратит на них колоссальные средства. А народу между тем не хватает хлеба, сударь. К чему же тогда все эти бесчисленные лампады? Разве они годятся на еду? Каково, спрашивается, их практи ческое применение? Очень-то нужна нам эта вековеч
ная иллюминация! У бога, как видно, нет ни малей шего представления о политической экономии.
Ему удалось наконец сесть. Возмущенно мотая головой, он окинул все вокруг помутившимся взглядом, И тут только заметил мою спутницу. Лицо его побагровело, он вздрогнул и жадно раскрыл объятья.
-- А-а! -- воскликнул он изумленно. -- Но ведь это же Та, что любит меня!
-- Ну вот, -- говорила она мне, -- я бедна и выкручиваюсь как могу, лишь бы не умереть с голоду. Я гнула по пятнадцати часов спину над шитьем всю прошлую зиму и все же не каждый день видела хлеб. Весной я вышвырнула иглу в окно. Подвернулось занятие более доходное и менее утомительное.
Каждый вечер я наряжаюсь в белый муслин. Удобно расположившись в кресле, я сижу одна в своем полотняном убежище и с шести до двенадцати улыбаюсь. Вот и вся моя работа. Время от времени я делаю реверанс, посылаю воздушный поцелуй в пространство. И получаю по три франка за сеанс.
Сквозь стеклышко, вделанное в перегородку, я постоянно вижу пристально рассматривающий меня глаз. То он черный, то вдруг делается голубым, Не будь этого глаза, я чувствовала бы себя превосходно. Он мне портит все. Когда я вижу устремленный вот так на меня один-единственный глаз, меня охватывает безумный страх, мне хочется закричать и убежать.
Но ведь надо работать, чтобы жить. И я улыбаюсь, я раскланиваюсь, я рассылаю поцелуи. А в полночь стираю румяна и переодеваюсь в свое ситцевое платье. Э, э! Сколько женщин, даже без всякой на то нужды, разыгрывают вот так комедию перед стеной!
ФЕЯ ЛЮБВИ
дышишь, Нинон, как осенний дождь барабанит по нашим окнам? В длинном коридоре жалобно стонет ветер. Скверный вечер. В такие вечера бедняки дрожат у роскошных подъездов богачей, веселящихся где-нибудь на балу, в ярком свете золоченых люстр. Снимай-ка свои шелковые туфельки и бальный наряд, Нинон, сядь ко мне на колени у пылающего камина: я расскажу тебе прекрасную волшебную сказку о маленькой фее.
Итак, Нинон: некогда на вершине крутой горы возвышался старый замок, мрачный и угрюмый, с башнями, валами и подъемными мостами на тяжелых цепях. Днем и ночью на зубчатых стенах его стояли закованные в стальные доспехи часовые, и только воины имели доступ к владельцу этого замка, графу Ан-герран.
