В пивной не бывает мух…
В пивной не бывает мух.
Там чисто, тепло, светло.
И лёгкий дубовый дух
Царит, всем спиртам назло.
***
Но злачные есть места,
Где все суррогаты пьют.
И толстый, но без хвоста,
Там крыс создаёт уют.
Протухшая требуха,
Мушиный зелёный звон.
Здесь, мордой в своих стихах,
Сопит Франсу Вийон...
Росло возбужденье масс,
Сгущалась в пристенке тьма.
И вспыхнул кровавый глаз:
Явился Прутков Козьма!
Открыт беспроцентный счёт!
И пенное - в потолок!
За корень с собой ещё
Пирата он приволок.
Был корень бесплоден, груб,
Давно, как пустыня, сух.
Безрадостен он для губ.
Бессмысленен он для ух.
Козьма тяжело молчит
И (как жернова во рту)
Трактирщику: "Замочи...
Огарок… Того... В спирту..."
Все разом - в безумный пляс,
Без памяти и ума.
Светился кровавый глаз.
Пил пиво Прутков Козьма...
Сказка из записок врача-нарколога
Ничего не было. Были только пыльные тени, скребущие тонкими пальчиками отсыревшую штукатурку в углах.
Были мохнатые пауки, жирно поблескивающие хищными глазками в центре сплетённой из покрытой мириадами коготков нитей паутины.
Были прозрачные змеи, шуршащие шаловливо чешуйками широких брюшек.
Были Голоса.
- Налейпалей... Налейпалей...
Была толстая рыжая Белочка, примостившаяся на краешке набитого бутылками и раздувшимися ухмыляющимися презервативами пианино.
Она улыбалась...
Зашевелилось. Трюхнуло. Грюкнуло. Бамкнуло. Поползло.
Сочащееся. Завитое в тугой перманент. Крашеное хной от кистей ступней до дуги надбровья. Перпендикулярно пропело пернатую припевку: "Мой милёнок просто шок, молодой, как петушок. Посажу его в мешок и пущу на порошок!"
Пробуркотело утробно: "Ты-ы-ы-ы х-х-хто-о-о-о-о?"
- Я - доктор.
- Ты принёс микстуру? Ты будешь меня потчевать?
Ужаснулся. Потчевать
Корова. Холмогорская. Холмы и горы.
Представил пупок. Из него - лотос. Шевельнулось слабо.
Оглянулся. Кулём рухнул в кульбит. Вслед курлыкало: "Культурны-ый! Культяпка! Пикуль!!!"
Свивались в кохлеоиды пыльные привидения, подпрыгивали ритмично жирноглазые пауки, томно ухмылялись кондомы в пианино.
Слезливо выл портрет Беранже: "Прощай, радость, жизнь моя: знать, уедешь без меня"
Ощутил себя знатью. Дал на чай. Портрет Беранже скуксился, закорёжился: "Дай на водку!"
Не дал. Не было. Самому хотелось. Ушёл мечтательно, покачивая фигурой в стиле Айвазовского.
"А он, мятежный, просит дури!"
- пропела
«ЧТО ЗА ПРЕЛЕСТЬ ЭТИ СКАЗКИ!» (А.С. ПУШКИН)
Сказка
Кот Василий сидел на цепи. Цепь была толстой, отполированной за многие столетия мягким кошачьим брюхо, пушистым хвостом и кожаными подошвами лапок до зеркального блеска.
Климат в Лукоморье был мягким, средиземноморским, поэтому цепь не раздражала теплолюбивого выходца из Та-Кем, а приятно холодила ему то, что он, частенько, от безделья тщательно вылизывал.
Ветерок покачивал цепь, баюкал Василия, и он лениво мурлыкал эстрадную песенку, принятую из Космоса его усами-антеннами. Ходить направо-налево не было необходимости: двенадцатичасовой рабочий день закончился, и шустрые арапы внизу с весёлым смехом сметали в корзины конфектные фантики, русалочью чешую, мышиные хвосты и прочие загрязняющие территорию Дуба Того предметы, как то: гусиное перо, чинённое рукой Пушкина, резец для малахита, забытый Бажовым и плеть-семихвостку затянутой в кожу и цепи британки с непроизносимым именем Джоанлинг.
Туристы разошлись, близилась ночь. и Василий подумывал, не отправиться ли ему к избушке Бабы Яги, где на днях появилась прелестная и соблазнительная чёрная кошечка. В принципе, нужно было поторопиться со знакомством, пока кошечка не набралась блох и глистов в доме нечистоплотной старухи. Но лень, лень было спускаться с уютной цепи, спускаться, царапая кору Дуба Того наманикюренными когтями, бежать, распугивая лесную живность к домику соблазнительницы и орать там серенады. Завтра же снова на службу...
