Казаку без коня, как рыбе без воды: ни туда, ни сюда. Долго Бесслезный копеечки собирал, немало мозолей на шершавых ладонях прибавилось - купил казак коня. Поставил на баз, смотрит, радуется. Конь умными глазами на нового хозяина глядит, будто спрашивает: <Ну/>, заживем теперь?>
- Заживем! - смеется казак. - Здорово заживем!
Поехал как-то Макар Бесслезный на своей лодке сети ставить в Дону. Заработался, не заметил, как ночь на Дон наползла, будто шапка на глаза. <Ну/>ж, - думает казак, - заночую на реке, дети дома не ждут>. Привязал лодку к камышам, поужинал и спать лег.
Утром просыпается, приезжает домой, смотрит - около его дома люди стоят, головы вниз опущены, будто похоронили кого-то.
Подошел Макар к дому, шапку снял, поздоровался:
- Здоровы будьте, станичники! Чего запечалились, будто коня у вас волки съели?
Молчат станичники...
Зашел Бесслезный на баз, глянул - сердце замерло: уздечка оборвана, на земле капли крови да клочки гривы длинной - вот и все, что от доброго коня осталось, от долгой мечты казачьей.
- Волки... - глухо сказал какой-то дед. Вытер казак шершавой ладонью вспотевший лоб, покачал головой, тихо проговорил:
- Эхма...
Потом помолчал немного и добавил:
- Ну, ничего...
И пошел к лодке сети сушить, будто ничего и не случилось.
А время над Тихим Доном плывет, как облака над землей. Не успел оглянуться Макар - уже седина в бороде появилась.
<Жениться/>, - думает казак, - а то так бобылём и состарюсь>.
Приглядел он себе казачку чернобровую, надел на ноги ичитки новые, пошел к невесте. Приходит, отцу-матери поклонился и говорит:
- Когда ветер по лесу гуляет, деревья друг о друга опираются: стонут, плачут, а не падают. Один каючок на Дону зыбью перекинет, а свяжешь два рядом - буря не возьмет. Одному человеку и в хате холодно, а двум друзьям и на морозе тепло...
Помолчал немного, чубом черным встряхнул, добавил:
- Отдайте за меня Оксану. Любить буду, жалеть...
- Что ж, - отвечают отец с матерью, - казак ты, Макар, неплохой, сердце у тебя доброе. Коль дочка не против - быть свадьбе.
А Оксане Макар давно люб был. Потупила она карие очи, улыбнулась ласково и сказала:
- Я согласна, родители...
Ну много ли времени прошло, мало ли, стали Макар с Оксаной жить-поживать, радость наживать. Родилась у них дочка, красивая, как утро над Тихим Доном, веселая, как песня соловьиная, ласковая, как волна донская в тихий вечер. Радуется Макар счастью своему, не нарадуется. Седину из бороды, как сорняк, выдернул, моложе стал.
Вот поехал он как-то на ярмарку в своем каючке. Продал там осетров да сазанов, накупил дочке подарков - и назад. В небе звездочки начали загораться, месяц откуда-то выплыл. Волны ленивые о борт лодки плещутся, будто шепчут что-то. Камыши в темноте тоже разговор затеяли:
<Мы/>, камыши, ш-ш-шум не любим. ..Ш-ш-шум, ш-ш-шум не любим...> Лягушка в камышах молчала-молчала, потом как закричит: <К/>, к ва-а-ам обр-ра-щаюсь я: не кр-р-ричите! не кр-р-ричите!>
И опять тихо.
Смотрит казак на небо, прислушивается ко всему, улыбается.
За кормой светлые струйки воды мягко журчат, сонным голосом выговаривают: <Хор-р-рошо/>Дону веч-чер-ром... Хор-р-рошо>.
А вот и станица родная. На берегу плакучая ива листвой шелестит, где-то в саду какая-то пташка поет-распевает.
Привязал Макар лодку к деревянному мостику, вскинул на плечи переметную сумку с подарками и зашагал домой. Вдруг навстречу - мальчишка вихрастый. Хотел мимо Макара проскочить, а тот поймал его за руку и спрашивает:
- Ты чего это по ночам шляешься?
Мальчонка глаза в землю опустил, нос рукой вытер и отвечает:
- На пожаре был, дядя Макар. Ой, беда-а...
Защемило сердце Макара, будто в кулак кто его сжал.
Бросил он переметную сумку на землю и побежал к дому.
Прибегает, а дома-то уже и нет. Одна труба печная торчит во дворе, да вокруг головешки догорают,
Макар туда, сюда, где, спрашивает, Оксана с дочкой?
А казаки потупились, молчат. Потом вышел вперед дед старый, о палку оперся и сказал:
- Судьба твоя, Макар, такая: ты ее за рога, а она тебя - об землю... Мужайся, казак: нет больше твоей Оксаны, нету и дочки твоей любимой. Как уехал ты на ярмарку, случился пожар в твоем доме. Прибежали мы тушить, да не тут-то было: огонь лютует, будто раздувает его кто. Хотели в двери кинуться, а дом-то в это время и рухнул. Уж мы потом все разворушили, а Оксаны твоей с дочкой так и не нашли. Ох, беда...
Окинул Макар печальным взглядом пепелище, скрестил на груди руки, постоял-постоял и проговорил:
- Эхма!..
- Ты бы всплакнул маленько, казак, - сказал старый дед. - Оно, горе-то, слезу любит... Да и самому легче бы стало.
Покачал головой казак, ничего не ответил. Только дрожь пробежала по печальному лицу.
- Бесслезный ты, горемыка, - сказал дед. А Макар склонил на грудь голову и пошел к Тихому Дону.
Сидит казак у Тихого Дона, сидит, горькую думу думает. Недолго счастье казаку улыбалось, недолго сердце казачье с радостью дружило. Черная беда налетела, завьюжила, холодом казака обдала, как в лед замуровала.
