Я не слышала слов, но видела, как внутри круга возникает сила. Раньше порошок был еле виден, почти сливаясь с грязно-коричневым цветом песка. Потом белая линия стала ярче и от нее побежали лучики к каждому из предметов и к моей сестре, окутывая их своей силой.
Когда круг засиял так ярко, что на него стало больно смотреть, сестра потянулась к стоявшей рядом сумке и достала две лампы из половинок скорлупы, поставив их рядом с остальными предметами. Они уже сияли ярким светом от бессчетных молитв, которые произносили перед ними. Свет ослепил меня, и я отшатнулась.
Стоило мне пошевелиться, как я снова взлетела и устремилась через пустыню к касру Ло-Мелхиина, оказавшись в своей комнате за прялкой. Я моргнула, все еще ослепленная сиянием от обряда, который проводила сестра. Моя лампа горела белым светом, а шар сиял в его лучах. На коленях у меня была целая гора готовой пряжи. Хотя я пряла из некрашеной шерсти, пряжа вышла такой белой, будто ее отбеливали несколько дней. Я поспешно закрепила кончик нити, чтобы она не распустилась, и плотно намотала ее на клубок, который нашла на дне корзинки.
Я захотела увидеть видение, поработала, и оно пришло ко мне. Солнце дошло до другого окна, а часовая свеча догорела до полудня, но тело мое не затекло от долгой неподвижной работы. Однако я была утомлена и пошатнулась, встав на ноги. Я подошла к своей постели и улеглась на нее. Даже сам Ло-Мелхиин сейчас не смог бы заставить меня подняться.
Я провалилась в темноту, но она была мягкой и приятной, а по краям горел знакомый белый свет.
Я проспала самую жаркую часть дня, а когда проснулась, тоскуя по пустыне, отправилась в сад с фонтаном. Звук журчащей воды был совсем не похож на звуки дома, но почему-то он меня успокаивал. В нем был ритм, отзывавшийся в моих пальцах так же, как ритм вращения веретена. Ночные цветы только начали распускаться, и их нежный аромат помог мне снять усталость.
В саду я была не одна. Мать Ло-Мелхиина сидела рядом с одной из финиковых пальм на широкой подушке, у ее локтя стоял кувшин с вином, разбавленным водой. Встретившись со мной взглядом, она показала мне на место рядом с собой, и я прошла через сад, чтобы сесть подле нее. Мое место было не совсем в тени, но свет вечернего солнца уже не казался столь ярким после моего видения.
– Когда мой сын только начал ездить на охоту, я боялась за него, – сказала она, когда я уселась. Вина она мне не предложила.
– Пустыня жестока и полна опасностей, – заметила я.
– Ты права, – признала она. – И все же мой сын не пал жертвой ни одной из них. Даже когда он отправился в пустыню в самый первый раз, она приняла его и не причинила ему вреда.
– Должно быть, он хорошо знает ее обычаи, – сказала я. – Таков наш отец. Он всегда возвращается из своих странствий невредимым, и лишь дорожная пыль оставляет на нем свой след.
– Мой сын хорошо изучил пустыню, – согласилась она. – Но когда его душа изменилась, он стал выставлять свою мудрость напоказ.
Я вспомнила, что говорили женщины в мастерской. Пусть Ло-Мелхиин возвращался из пустыни невредимым, но его спутники – нет. Наш отец гордился не только собственной стойкостью, но силой всего каравана, до последней овцы.
– Пустыня не терпит насмешек, – сказала я. – В конце концов она всегда возьмет свое.
– И вот мой сын наконец заплатил сполна, – вздохнула она. – Гигантская птица напала на него, изрезав его тело своими серебристыми когтями, сиявшими столь ярко, что остальные охотники не могли смотреть на них, и теперь он лежит без движения в постели, не отличая небо от песка, чего с ним не случалось многие месяцы.
Вспомнив, с какой легкостью гигантская птица рассекла горло нашей овцы, я нисколько не усомнилась в ее словах.
– Не началась ли у него лихорадка? – спросила я.
– У него нет жара, – ответила она. – И целители не видят никаких следов заражения. Порезы неглубоки и едва кровоточат с тех пор, как на них наложили повязки, но все же он не приходит в себя.
Наконец она налила вина в чашу и подала ее мне. Я взяла ее со словами благодарности и стала медленно пить. Вино было горьковатым на вкус, а все вокруг приобрело более четкие очертания. Белый свет моего видения исчез, а с ним и ритм, хотя я все еще слышала его отзвуки в журчании фонтана.
– Женщины говорят, что ты вышила все случившееся до того, как могла об этом узнать, – сказала мать Ло-Мелхиина.
Я не отвечала. Раньше слова приходили ко мне сами, но сейчас, когда я не была сосредоточена на работе, мне было нечего сказать.
– Когда умирает король, всегда возникает смута, даже если он оставил наследника, – сказала она. – Если же наследника нет, воцаряется безумие, которое может погубить город и все королевство.
В мою восьмую зиму умер наш баран-вожак.
Овцы не отходили от него ни на миг, а остальные бараны несколько дней сражались между собой, пока не погиб еще один, самый молодой из них – его рога еще не окрепли настолько, чтобы защитить череп, но он все же ввязался в бой. Должно быть, у мужчин все бывает еще страшнее.
