– Думаешь, я боялась его? – спросила она. – Думаешь, меня пугал Ло-Мелхиин или его брачное ложе? Я знаю, что это пугало тебя. Я знаю, что это и сейчас тебя пугает.
– Ты никогда ничего не боялась, – сказала я, и мои слова сделали это правдой. – Ни львов, ни гадюк, ни скорпионов. Но это не спасло бы тебя, стань ты его женой.
– А что же спасло тебя, сестра? – спросила она. – Почему ты прожила столько дней и ночей, когда все прочие до тебя умирали?
– Если я все еще жива, сестра, – сказала я, – то только благодаря тому, что ты сделала для меня.
Пока я не сказала этого, в моем видении были только мы двое и дишдаша у нее на коленях. Теперь же я увидела алтарь, который она устроила для меня в своем шатре, ковры, на которых мы сидели, и лампу, светившую нам.
– Не забывай об этом, – напомнила она.
– Не забуду, – пообещала я. Память об этом стояла между мной и моим кошмаром. До сих пор я ничего не брала сама. Все это давалось мне в дар.
Некоторое время мы шили молча. Под нашими пальцами на подоле расцветали цветы, а по швам заструились виноградные лозы.
Моя игла была из бронзы, тускло мерцавшей в свете лампы. Игла сестры отливала серебром.
– Сестра, – обратилась я к ней. – Что бледный человек с гор пообещал нашему отцу в обмен на твою руку?
Она улыбнулась широкой улыбкой львицы, обнажив зубы и язык.
– Цена была выше, чем если бы я покинула шатры нашего отца, – ответила она. – Я нежно люблю его, но ему нужно привыкнуть к жизни в пустыне. Он не умеет пасти ни коров, ни даже овец, если ему не помогает кто-то из твоих братьев или их детей. Он не знает, каких змей можно есть, а каких надо сжигать. Он не умеет выследить дичь. О нем надо заботиться, поэтому цена была так высока.
У меня не укладывалось в голове, как она могла полюбить такого человека. Когда мы расшивали пурпурную дишдашу своими секретами, она говорила, что хочет, чтобы ее муж был похож на нашего отца: со своим караваном, с шатрами и стадами. Положение моего отца позволяло найти такого жениха, а красота моей сестры покорила бы любое сердце. Она мечтала, чтобы у ее мужа был брат близкого возраста, за которого могла бы выйти я. Тогда мы смогли бы всегда жить в соседних шатрах. Не так долго я отсутствовала, чтобы ее мечты успели измениться столь сильно.
Моя игла замерла, а мое сердце пронзил холод. Я сказала Ло-Мелхиину, что моя сестра выйдет за торговца, которого наш отец встретил в своих странствиях. Я сказала, что он будет из далеких земель. Что он принесет с собой серебристый металл, как тот, из которого была сделана игла моей сестры. Я сотворила из своих слов живого человека и привела его к своей сестре. Я заставила ее полюбить его.
– Сестра! – вдруг окликнула она меня.
Я вскочила с места, и игла вонзилась мне в кожу. Капля крови упала на дишдашу, и я с ужасом смотрела, как алое пятно расплывается по ткани и вышивке.
– Прости меня, – взмолилась я. – Я испортила твое платье.
– Ничего, сестра, – ответила она. – Никто и не увидит, пятно совсем маленькое. И это моя вина – не нужно было тебя пугать. Но ты не отвечала, когда я звала тебя.
– Это все из-за божества, – объяснила я. – Иногда я впадаю в забытье.
– Если это цена спасения от твоего проклятого мужа, пусть будет так, – ответила она. – Садись, мы уже почти закончили.
Мы снова принялись за шитье, и между нами повисло молчание. Я покусывала себя за щеку, чтобы снова не провалиться в транс. Сестра была не права насчет цены моего спасения. Не мне пришлось заплатить ее – во всяком случае, не так, как она представляла. Она заплатила больше меня – вся ее жизнь повернула иным путем, будто вода, наткнувшись на камень на дне вади.
Если камень достаточно велик, он может изменить течение вади. Деревня, полагавшаяся на это вади, останется без воды. Колодцы высохнут, и не останется ничего, кроме сухих кустарников для коз и овец. Люди перенесут свои шатры в другое место, бросив своих мертвых, или останутся с ними и умрут сами. Сестра сделала из меня божество, и вот чем я ей отплатила.
Я хотела было помолиться о том, чтобы мои действия не нанесли слишком много вреда, но мне некому было молиться. Наше семейное божество ушло, уступив место новому, и дух отца отца нашего отца наконец обрел покой. Самой себе я молиться не могла, и мне не в чем было найти успокоение.
Лампа уже догорала, когда мы завязали последние узелки, и тут сестра взглянула на меня.
– Сестра моя, – сказала она. – Увидимся утром.
– Но ты видишь меня сейчас, – возразила я, не успев вспомнить, что вижу сон. Я потянулась к ней, но моя рука нашла лишь пустоту. – Сестра! – крикнула я, но она исчезла, а с нею и дишдаша, и шатер, и лампа. Я проснулась в темноте и села на постели, снова оказавшись в отцовском дорожном шатре, – на том же месте, где он был разбит с вечера.
– Госпожа, – окликнула меня женщина, сопровождавшая мать Ло-Мелхиина.
– Все в порядке, – ответила я, хотя сердце мое бешено стучало, а грудь вздымалась, силясь набрать достаточно воздуха.
– Вы со своей семьей, госпожа, – напомнила она. – Здесь вы в большей безопасности, чем за каменными стенами касра.
