— «Здравствуй, земляк», — отвечал Петер, у которого зуб на зуб не попадал от страха, но он старался напустить на себя развязность: — «я направляюсь Домой через холм».
— «Петер Мунк», — продолжал тот и бросил на него свирепый взгляд: — «твой путь совсем не лежит через бор».
— «Ну, конечно, не совсем», — согласился тот, — «но сегодня жарко и я думал тут попрохладнее будет».
— «Не лги ты, угольщик!» — вскричал Михель громовым голосом: — «а то мигом пришибу тебя как букашку. Ты думаешь, я не видел, как ты клянчил у старикашки?» — ласково заговорил он. — «Поди ты, глупее придумать не мог. Твое счастье, что стишка ты не знал. Ведь малыш скряга каких мало, и дает по капле, а если кому даст, тот жизни своей не обрадуется. Петер, ты прямо глупец! Мне от души жаль тебя. Парень ты красивый, веселый, мог бы на свете пробиться, а сидишь и угли жжешь. Другие червонцами в мошне побрякивают, а ты и серебряшек не всегда скопишь. Скверная жизнь!»
— «Правда ваша, жизнь неважная!»
— «Ну-у, нам это нипочем», — продолжал искуситель: — «многих я молодцев из нужды вытаскивал, не с тебя начинать, ну, сколько бы тебе сотенок понадобилось на первый раз?»
С этими словами он потряс свой огромный карман; там бряцало и позвякивало, как ночью во сне. У Петера болезненно сжалось сердце; его бросало то в жар, то в холод: у Михеля совсем не такой был вид, чтоб можно было рассчитывать, что он даст денег из сострадания, ничего взамен не требуя. Угольщику вспомнились таинственные слова старого дровосека о богатых людях. Невыразимый трепет обуял его. — «Нет, нет, мне ничего не надо», — воскликнул он. — «Я с вами не хочу связываться, я уж знаю вас» и он пустился бежать, что было духа. Лесной дух не отставал однако, от него, и с угрозою шептал над ним: «Еще пожалеешь, Петер, вернешься! На твоем лбу начертано, по глазам твоим вижу: не уйти тебе от меня. Стой же, глупец, не беги, выслушай разумное слово, там уж граница моих владений». Невдалеке, действительно, пролегал овражек. Петер усилил бег, чтоб скорее перемахнуть через границу. Михель тоже прибавил шагу и преследовал его по пятам с страшными проклятиями. Молодой человек отчаянным прыжком перелетел через овражек как раз в ту минуту, как Михель с угрозою поднимал на него шест; шест разлетался в воздухе, словно ударившись о невидимую стену; один из осколков упал к ногам Петера. Тот был уже на другой стороне.
Угольщик с торжеством поднял обломок и хотел перебросить его Голландцу; но в ту же минуту почувствовал, что дерево задвигалось в его руке и вместо шеста в руке его оказалась огромная змея; шипя и извиваясь она ловила его жалом. Он в ужасе разжал пальцы, но змея успела уже обвиться вкруг его руки и, покачиваясь, ползла к лицу. Вдруг появился из леса исполинский глухарь, схватил клювом змею за горло и взвился с нею. Голландец, видя погибель змеи, завыл с такою силою, что сосны задрожали и скрылся в овраге.
Петер, дрожа, продолжал путь. Тропинка становилась все круче, лес все глуше и темнее. Вот показалась знакомая исполинская сосна. Петер Мунк поклонился невидимому лесному человечку и начал:
— «Ну, хоть и не совсем то, да для тебя, Петер, уж сойдет», — раздался нежный, тонкий голосок. Он оглянулся. Под сосною сидел маленький старый человечек в черной куртке, красных чулочках и широкополой шляпе на голове. Личико его светилось необыкновенною приветливостью. На грудь спускалась длинная борода, тонкая как паутина; он курил из синей стеклянной трубочки, а когда Петер подошел поближе, то заметил, что и одежда, и башмачки, и шляпа — все было сделано из цветного стекла, но как бы из расплавленной, еще не остывшей массы, так как оно подавалось как сукно при каждом движении человечка.
— «Встретил ты того грубияна, Голландца Михеля?» — спросил малютка, странно покашливая при каждом слове. — «Он напугать тебя хотел, да отобрал я у него волшебный жезл; нескоро его назад получит».
— «Да, господин Стекольщик», — отвечал Петер, низко кланяясь, — «напугал он меня, сознаюсь. Вы верно тем глухарем были, что змею унес: от души благодарю за великую услугу. Я пришел совета у вас попросить. Дела мои неважно идут. Совсем житье скверное стало. Далеко ли угольщиком уйдешь? Ведь я еще молод; мне кажется, могу на лучшее пригодиться. Как на зло видишь других, те как-то скоро сумели устроиться. Взять хоть толстого Эзекиила или Плясуна: ведь у них деньги что сено».
