не помнили. Словно бы чудовище какое под землею проснулось. Зашевелилось, заскребло во
тьме когтями, пытаясь сбросить со своего хребта толстые пласты земли!
Больше суток жигулевскую землю трясло. Поплыли тогда - куда деваться? -
суеверные мужики за Сашкой. С новым священником и советоваться по этому поводу не
стали. «Это нам за Сашку наказание послано, - рассудили. - Испокон веков на Руси
юродивых не трогали, последним куском хлеба с ними делились».
Отыскали, слава Богу, за Волгой Сашку, привезли его обратно в село. И вскоре –
хотите, верьте, хотите, нет! - землетрясение прекратилось. Уснуло под землей опасное
чудовище, перекипело, по непонятной причине, в своих безумных желаниях.
Дожил юродивый Сашка до девяноста с лишним годков. Даже у тех мужиков,
которые ему в сыновья по возрасту годились, давно уже кожа заголубела. Сидя на
завалинках своих домов, и жарким летом кутались они в овчинные тулупы. А Сашка, как в
детстве далеком, все босиком по снегу ходил!
Но вот настала такая ночь - Сашка первый раз в жизни дуром не кричал. Крепко, как
все, проспал короткую летнюю ночь. Вышел, чуть развиднелось, из сарая и смеется:
«Баста. Нет больше трехглавого дракона».
«Ты, что ли, Сашенька, его одолел?» - прыснули в кулак шедшие мимо бабы.
«Нет, не я: от старости умер!»
В тот же самый день сходил Сашка в церковь, помолился Богу и под вечер,
повалившись в мягкую дорожную пыль, умер. Народ его смерти ой как испугался. Ожидал,
конечно, что снова землетрясение начнется. Ан, нет: миловал Бог!
Один монах, в самарском Никольском монастыре спасавший свою душу, писал иконы
не по указу начальства, а по веленью души. И всякий раз, когда над новой иконой
трудился, на потолок своей кельи частенько глядел.
Вот послушник один к нему и пристал: расскажи, мол, да расскажи, зачем на потолок
все поглядываешь?
Монах долго не соглашался свою тайну открыть, но однажды сдался послушнику.
«Ладно уж, завтра расскажу. Только принеси с собой суровую нитку, аршина три».
Сел монах на другой день писать икону, рядом послушника посадил. Одним концом
нитки себе кисть руки обвязал, а другим концом - ему.
Смотрит послушник, а вместо потолка над ним небо свой купол простерло. И ярко
светится в его вышине, на полпути к звездам, икона. Залюбовался послушник той иконой,
про все на свете забыл!
Потом враз все исчезло. Видит послушник, а икона, которую монах писал, уже
закончена. И очень похожей на ту, небесную икону получилась. Только рисунком не так
хороша и цветом бледнее.
Братья Иван и Николай Батогины вели активную революционную пропаганду в
Москве. После поражения первой русской революции 1905 года вынуждены были временно
скрываться в жигулевском селе Подгоры, у своей дальней родственницы тетки Анастасии.
Приехали братья в село в феврале месяце, и первой бедою, которая настигла их там,
была серобурмалиновая тоска. Братьев не устраивало буквально всё: черствость местных
крестьян, серые, завалившиеся набок избы, коровий помет на дорогах. Даже солнце, как
казалось их цивилизованным душам, светило над Подгорами в миллион раз слабее, чем над
Москвой.
Само собой разумеется, что не приняли батогинских насмешек над собою местные
мужики, и в один мартовский вечер, вооружившись кольями, пошли к братьям в гости. Но
возле самой избы тетки Анастасии дорогу им перегородил дед Никифор, первый в селе
филомагог.
«Воспитание кольём – дело надежное, - зашамкал дед. – С такого воспитания и
лошадь, и корова, и даже свинья быстро окрутку обретают. Но человек – иное существо, у
него душа богоданная имеется! Вы погодите до мая, когда в садах, полях и огородах
Шальдана объявится. Она девка опытная, сама за вас братьев уму-разуму научит. А уж коли
и ей не удастся научить, тогда смело палочную педагогику в ход пускайте».
«И вправду, - загалдели мужики, - что мы, совсем, что ли, с ума спятили, чтобы
вместо Шальданы судьбой человеческой распоряжаться? Вот уж если и она от братцев
откажется, тогда и мы потребуемся. Богу – богово, а зверю – зверево!»
Сказали так мужики и разбрелись в разные стороны.
*
А в избе тетки Анастасии с утра до вечера такие разговоры велись:
«Эх, - маялся у окна кислоглазый Иван, - Русь ты наша неприкаянная, Жигули вы мои
голоштанные! Когда же на вас, Жигули, с города дымом заводов подует?»
«Три моста через Волгу когда же вас, Жигули, поездами да автомобилями
заполонят?» – подхватывал в тон своему брату Николай.
«Вон береза стоит, - кивал головою Иван, - а на самую ее верхушку какой-то болван
колесо от телеги водрузил. Красоты нет в народе!»
«Точно, - соглашался Николай. – Не то, что в цивилизованной Англии. Там каждый
кустик, как овечку, стригут. Войдешь в парк – повсюду кубы, конусы и шары правильными
рядами располагаются. Не парк тебе, а учебник по геометрии образцовый!»
«Ты чё к колесу-то привязался? – вмешивалась в разговор тетка Анастасия, отойдя от
печи, в которой котелок со щами побулькивал. – Его ребятишки соседские на ту березу
взгромоздили: всё белого аиста ждут! Правда, он в наших краях и не водится совсем.
