– Подскажите адрес комитета, – выкрикнула я, приплясывая от нетерпения.
К старинному московскому зданию, спрятавшемуся в кривых столичных переулочках, я подбежала около трех часов. У входа, естественно, сидел охранник, перед ним красовался бело-желтый телефон с огромной, словно высеченной из цельного куска камня трубкой.
– Меня ждет Ираида Алексеевна из двадцать третьей комнаты, вот смотрите, я – корреспондент журнала, – затараторила я, подсовывая тучному дядечке, затянутому в черную форму, свое просроченное рабочее удостоверение.
– Проходите, – лениво ответил секьюрити, – второй этаж, направо.
При виде меня Ираида Алексеевна быстро встала из высокого офисного кресла.
– Вы Тараканова? Журналистка?
– Да, час тому назад разговаривала с вами по телефону, вот документ.
Ираида Алексеевна мельком глянула на бордовую книжечку, включила электрочайник и улыбнулась.
– Вы хотите написать о нашей работе?
– Да, – с жаром воскликнула я, вытаскивая диктофон, – вас не смутит этот прибор?
– Конечно, нет, – ответила чиновница и стала рассказывать.
Из ее слов следовало, что компенсацию получит каждый, сумевший доказать, что он и впрямь был узником.
– А это трудно?
– Что? – осеклась Ираида Алексеевна.
– Ну, найти необходимые подтверждения.
Чиновница повертела в руках шариковую ручку.
– В общем, просто, следует обратиться в архив, получить выписку и прийти к нам.
– Знаете, – медленно протянула я, – наш знакомый, ныне, к сожалению, покойный, известный художник Вениамин Михайлович Листов, в свое время был заключенным в лагере Горнгольц, но компенсацию ему так и не выплатили!
– Горнгольц! – тяжело вздохнула Ираида Алексеевна. – Печально известное место, пожалуй, одно из самых страшных. Видите ли, немецкая сторона платит всем разные суммы, количество денег зависит от множества обстоятельств, так вот те, кто остался жив, пройдя Горнгольц, могли бы получить самое большое денежное вспомоществование. Но, увы, бывшие узники этого лагеря не имеют ничего, потому что архива Горнгольца нет ни на территории России, ни на территории Германии. Вернее, он где-то лежит, но все запрашиваемые хранилища дают стандартный ответ: «Подобным справочным материалом не располагаем».
– А если бумаги найдутся? – поинтересовалась я, вспоминая картонные ящики со свастикой на крышке.
– Тогда, естественно, начнутся выплаты, – вздохнула Ираида Алексеевна, – только Горнгольц был таким жутким местом, что в живых остались единицы. Там ставили медицинские эксперименты на людях.
Я кивнула.
– К нам за последние годы обратился лишь один человек, – продолжала Ираида Алексеевна, – очень, честно говоря, было его жаль. Показывал номер на руке, протез. Ему немцы ногу отняли. Но сделать-то ничего нельзя. Ну, предположим, я отправлю его документы, так в Германии мигом бумаги завернут – немцы жуткие бюрократы.
– Не помните, как звали этого человека?
– А зачем вам? – удивилась Ираида Алексеевна.
– Хочу сделать с ним интервью, – ответила я, – наши дети должны знать, что представлял собой фашизм, а то кое-кто из школьников начал считать Гитлера чуть ли не героической личностью, хотевшей освободить мир от чумы коммунизма.
– Да уж, – покачала головой Ираида Алексеевна, – в учебниках сейчас такие глупости пишут! Очень правильная мысль пришла вам в голову. Вот на днях я решила помочь внуку сделать уроки…
Продолжая возмущаться школьными пособиями, она крутанулась в кресле, вытащила с полки тонюсенькую папочку и открыла ее. Внутри лежал всего один листочек.
– Пишите. Ладожский Герман Наумович, улица Викторенко, дом сто семьдесят девять.
– Он еврей? – удивилась я.
Ираида Алексеевна пожала плечами.
– Нас национальность не волнует, хоть эскимос. Если бумаги в порядке, деньги выплатят.
– Вы меня не так поняли. Каким образом он мог выжить в лагере? Ведь фашисты убивали евреев сразу.
– Понятия не имею, – пробормотала Ираида Алексеевна, – ухитрился как-то, а может, ему просто повезло.
Желание побыстрее узнать правду заставило меня опрометью кинуться по указанному адресу. Телефона Германа Наумовича у Ираиды Алексеевны не было, старик обращался в комитет год тому назад. Двенадцать месяцев – очень большой срок для пожилого человека, вполне вероятно, что Ладожского уже нет в живых. Но я летела на улицу Викторенко как на крыльях. Сейчас, когда я в двух шагах от разгадки, судьба не может быть со мной жестока! Господи, сделай так, чтобы Герман Наумович сейчас в полном здравии смотрел телевизор!
Чем ближе я подбегала к нужному дому, тем сильней колотилось сердце, и оно чуть не выпрыгнуло из груди, когда я увидела совершенно неприметную пятиэтажку из красного кирпича.
На трясущихся ногах я добралась до последнего этажа, надавила на звонок, услышала тихое пощелкивание и испытала горькое разочарование. На пороге возник мужчина, едва достигший шестидесятилетия. На хозяине был спортивный костюм, и ног у него оказалось две. Седина едва тронула волосы мужика, а может, она была просто плохо заметна на соломенно-желтой шевелюре. Голубые глаза смотрели приветливо.
