День звенел натянутой до предела струной, потрескивал морозцем. Настоящий подарок свыше — не быть одинокой в этот последний день декабря. У нее есть ее старая буся и Ермаков. У Хитрова — Юла, Лариса, родители. Каково остаться наедине с прущей напролом тьмой?
Она подумала про холостого Мельченко, про слепую, всеми забытую библиотекаршу. Удивительно страшная судьба — быть изгнанной, жить с тавром «мать маньяка». Как-то учительница литературы весьма некорректно намекнула четырнадцатилетней Нике, что репутация Ковачей не позволит ей поступить в университет. Девочка вылетела из класса, давясь слезами, и столкнулась с Умбетовой. Библиотекарша отвела ее в столовую и напоила сладким чаем. Она не утешала Нику — суровая восточная женщина не распылялась перед детьми. Но в том, как она молча наблюдала за ученицей, было больше соучастия, чем в приторном сюсюканье. Умбетова знала, каково это — быть изгоем. Ее сын почти перешагнул черту нормальности, эмигрировал в жестокость и безумие.
Справедливо ли это — наказывать за грехи потомства?
— Уже уходишь? — спросила бабушка. — Разве Андрюша за тобой не заедет?
— Подышу свежим воздухом. Соскучилась по снегу.
Она положила рыбку в контейнер, прихватила энциклопедии. Навьючила рюкзак. Туристическая котомка плохо гармонировала с платьем, но Нику мало заботили такие вещи. В Токио она привыкла к тому, что люди предпочитают удобство и комфорт разным условностям. Там в метро можно было встретить и банный халат, и ночные сорочки. Да и кто увидит ее в сумерках?
Меч торчал из клапана, замотанный в газеты.
«Ну и видок», — ухмыльнулась Ника. Она напомнила себе героиню аниме. Шебутная девчонка с катаной и школьным рюкзаком.
— Я люблю тебя, бусь.
— И я тебя, внученька. Отметь хорошо.
С пригорка в балку скатывались детишки на санках. В окнах мигали гирлянды. Пьяненький мужик волочил домой елку.
— С Новым годом! — крикнул он Нике.
— И вас также!
Шелковистый белый шлейф стелился по улицам. Снежинки мельтешили, как помехи в телевизоре. Загорались фонари, потрескивая фосфоресцирующими пчелиными гнездами.
Ника дотопала до торгового центра. Здание подстроилось под ландшафт. Частично присобачилось к холму, частично забралось на него, потому с одной стороны оно было трехэтажным и на этаж короче — с другой. Тут ребенком она покупала мороженое, заколки, пластилин. В продуктовом отделе царил крепкий запах подгнивших овощей и сельди. Почему-то он тоже показался ей ностальгическим.
Ника загрузила в пакеты спагетти, консервы, крупу, мандарины, шоколад и чай.
Довольная, вышла обратно под снегопад. Основатель города смотрел на крест, черная тень которого припечатала снежное поле. Кто-то носился по школьному стадиону: фантомы с размытыми очертаниями. В капюшон задувал ветер.
Она прошла по кромке города, за рыжеватыми пятиэтажками, между улицей Быкова и воющей степью. Вклинилась в частный сектор. Миновала собственный дом, березовую рощицу и очутилась перед вереницей окраинных домов. Большинство зданий пустовало. Она видела осколки стекол в темных окнах, топорщащийся шифер, процеженные сквозняками кирпичные короба. Словно степь умыкнула жильцов вместе с имуществом.
Тревога кольнула иголочкой. Под рюкзаком засвербели лопатки.
Ника прислушалась, но лай цепных собак и человеческие голоса заслонили собой монотонный ветряной гул.
Дом Умбетовой легко узнавался, в нем одном горели окна.
«Какого дьявола я тут делаю?» — опешила Ника. Возникло стойкое ощущение, что некие силы, околдовав ее, привели сюда, на безлюдную улочку, правым крылом упирающуюся в холм. Горка была изрыта норами погребов, утыкана трубами. В бесхозном хранилище холма юный Ермаков схоронился от Солидола.
В курточке заиграла восточная мелодия. Ее ребячливая трель была чем-то кощунственным в храме ноющего ветра.
Ника вынула мобильник.
— Привет, — беспечно сказала она.
Свечение из окон дома мазало желтыми отсветами дворик и растущие за забором пучки стеблей. То ли сухой рогоз, то ли тростник.
— Мне уже выезжать за тобой? — спросил Ермаков. — У нас все готово.
— Слушай…
— Что там у тебя шумит? Ты не дома?
— Андрюш, я сама к вам приду. Я здесь по делам забежала.
— Ника, — страдальчески проговорил он, — я же просил…
— Да я рядышком.
«Рядышком? — уточнил внутренний голос. — Ты в десяти метрах от черной и страшной степи».
— Я к Умбетовой зашла, — призналась она.
— Да это же черт-те где, — простонал он.
— Отдам ей продукты и через пятнадцать минут у тебя.
— Ничего, понимаю. У тебя шило в заднице, Ника.
— Совсем крошечное. Я такси вызову, не переживай.
— Ох.
— Целую тебя.
Она двинулась к калитке. Сухие заросли шуршали, шорох вплетался в завывание вьюги. Ника пересекла двор и надавила на кнопку звонка.
Чувство, что ею руководят, как указателем доски Уиджи, усилилось.
