— А что он делал?
— Бог его знает. Меня там не было. Шептал, колдовал. Руками водил. Главное, что подействовало.
— Мам, а кто такая Лиля Дереш?
— Дереш? Впервые слышу. Она местная?
Он пожал плечами.
— А фраза «белая лилия черной зимы» тебе говорит о чем-то?
На этот раз мама думала дольше.
— Хм, кажется, да. Где-то я подобное слышала. И совсем недавно.
Она прикрыла веки, копаясь в архивах памяти. Кажется, почти ухватила мысль за хвост, но хвост выскользнул. Она признала поражение:
— Голова дырявая. А может, померещилось.
— Скажешь, если вспомнишь. Это важно.
— Андрюш, — робко сказала мама на выходе с кладбища, — вы с Машей поссорились?
— Мы расстались, мам.
Ее рука сползла с его локтя. Он обернулся и увидел слезы в маминых глазах и всполошился:
— Ну, ты чего? Век такой, никто никому не нужен. Только ты мне, а я тебе.
— Ты солгал, — сказала мама сокрушенно.
— Прости меня. Прости.
Мама вздыхала, отказываясь верить сыну.
— Вы же обвенчаны. Это грех, Андрюш.
— Это жизнь.
Вороны взмывали к тучам по спирали и каркали, каркали, каркали…
В вестибюле Дома культуры сновали «снежинки», «зайчики» и «тигрята». Воспитательница, облаченная в костюм Снежной королевы, командовала шебутной оравой:
— Илиязова, оставь в покое Гончарова! Степа, не лезь на перила! Никому не разбредаться до прихода родителей!
Дети галдели, скакали и приплясывали. Девочки повзрослее — танцовщицы из ансамбля «Грация» — заняли скамьи вдоль стены, сгорбились над айфонами. Прошел голенастый, ахающий на все лады Камертон:
— Елена Васильевна! Статуэтки уже подвезли?
— Час назад, Артур Олегович, — известила художественный руководитель. Вопреки своей фамилии — Сова — она больше походила на крольчиху. Подрагивал и морщился нос, выпирали передние зубы. Необъятный зад раскачивался при ходьбе.
На столе в актовом зале поблескивали четыре одинаковые статуэтки. Железные болванки-постаменты и торчащие из них кованые перья. Грубые, увесистые инсталляции. Награды лучшим поэтам города от членов жюри и приз зрительских симпатий. Местный умелец, по мнению Хитрова, весьма точно уловил суть: растрепанные перья, намертво впившиеся в индустриальную основу, как нельзя лучше характеризировали варшавцевских поэтов.
Камертон крякал, довольный, ворочал тяжеленные статуэтки.
Сторож Чупакабра, выглаженный и непривычно трезвый, таскал из кладовки декорации.
Предпраздничное настроение наэлектризовало воздух. Хитров с превеликой радостью отдался бы его мандариново-шампанской власти, но прежде необходимо было разобраться с первоочередной проблемой. С призраками.
Он отыскал в фойе директрису и рапортовал:
— Утренник провели.
— А как там подготовка к концерту? Мы на твою группу возлагаем большие надежды!
«Слабать им, что ли, песню о Вове?», — подумалось Хитрову.
— Сегодня и завтра порепетируем еще, отполируем.
— Не подведи нас! На кону репутация ДК.
Она всегда говорила: «нас», «мы», словно срослась с пышными колоннами, с хламом-реквизитом, с пианино, пылящимся на повороте к туалету.
— Тамара Георгиевна, я отлучусь ненадолго. Проведаю ребенка.
— Беги, конечно.
Небо заволокли тучи. Их темные животы почти касались крыш и звезды на верхушке главной городской елки. Очень хотелось снега. Снег очистит, снег протрезвит, изгонит из Варшавцево бесов.
«Жигуль» поплыл по лужам.
«Мои змеи и кассеты Ермакова… Лиля Дереш… где тут связь?»
Хитров выстукивал пальцами ритм, и ритм был тревожным, дерганым.
Он ехал домой — впервые за несколько дней.
Пора повести себя по-мужски.
Тучи ползли из степи и окружали человеческое жилье. Хмурые пустые улицы.
«Эй, ты, храбрец, — говорили они, — мчись-ка назад в ДК, к людям, не думай, что тусклый солнечный свет помешает нам. Мы приходим и днем и ночью, мы шипим, извиваемся, мы оплетаем холодными телами шеи живых и давим, давим, давим…»
Автомобиль встал у гаражного кооператива. По пустырю гуськом семенили утки. В овраге шевелился мусор.
Хитров вошел в подъезд. Тук-тук, тук-тук-тук-тук, — стучали пальцы по лестничным перилам. В левой руке, как оружие, он сжимал телефон. Включил камеру, запись. Отпер дверь и прицелился объективом в коридор. Тихо. Чудесно тихо.
Он вспомнил всех этих борцов с потусторонним: Константина, Ван Хелсинга, Брюса Кэмпбелла. И миниатюрную школьницу Баффи заодно. Они бы засмеяли его, трясущегося, едва передвигающего ногами. Но они-то давно обвыклись, и сверхъестественное стало для них повседневной рутиной. Хитров никак не желал приспосабливаться к подобному. У перечисленных им героев не было детей. Крошечных, подвергающихся смертельной опасности ангелочков.
С замирающим сердцем он вошел в комнату Юлы. Камера фиксировала кроватку, игрушки, книжный шкаф. Барабаны. На пушистом коврике валялся оброненный желтый томик. «Приключения домовенка Кузи».
— Это наша квартира, ты, дерьмо протоплазменное. Мы здесь прописаны, ясно тебе?
Никто не ответил. Страх понемногу отступал, сменяясь гневом. Эта пыль на подоконнике, и сухая земля в цветочных кадках, и смятые впопыхах платья. Да как оно посмело вторгнуться в их уют, в их с Ларисой мир?
