— Та-та та-та-та та-та-та та-та та-та… Город та-та-та та-та-та та-та навзрыд… корыт… врыт…
Он зашел на свою запасную страницу, которую использовал, чтобы хранить наброски сценариев. Открыл переписку, и пальцы забегали по клавиатуре.
— Та-та та-та медсестричка та-та-та-та…
— Ты что-то сказал?
— Та-та-та, — он нервно усмехнулся, закусил губу.
— И все-все-все, кто бегать мог, примчались, не жалея ног!
Ника вылетела из ванной и юркнула под одеяло. Зубы ее стучали, мокрые кудри липли к лицу.
— Ох, как холодно, блин! Ты что, ногти грызешь, Ермаков?
— М-м? — он невнятно замычал.
— Ты чего?
— Прости… я сейчас…
Он встал и прошелся из угла в угол.
— Мг… мг… м перечитал длинное сообщение, адресованное самому себе. — Готово.
— Что готово-то?
Она приподнялась на локте. Верхние половинки грудей блестели капельками влаги.
— Стишок, — сказал он.
— Ты только что стихи сочинил?
— Ага.
— Нормально тебя так город встряхнул. Читай.
Он прочел:
Он перевел дыхание и сказал, оправдываясь:
— Пять лет не писал. Мельченковское влияние.
Ника пощелкала языком.
— Я приняла решение.
— И?
— Золото и все мои баллы достаются… — она откинула край одеяла, — Андрею Ермакову.
Он взял свой приз.
Солнце согревало, щупало его ноги теплыми лапками, радовалось, найдя зазор между штаниной и ботинком. Лучики просочились под носок и припекали щиколотку. Он покрутил ступней и оторвал голову от пола. Резкое движение отозвалось тупой болью. Под волосами набухала шишка. А у ног расцветало синим и оранжевым пламя. Язычки лизали подошву.
Хитров забарахтался панически, отгреб от занявшегося вороха пленки. Вскочил.
Мысли бились в черепной коробке, как крысы в трюме тонущего корабля.
Чупакабра рассыпал по полу пленку. Опрыскал скипидаром ткань. Оглушил его, чтобы…
«Чтобы сжечь заживо!» — осознание шарахнуло по мозгам не хуже усилителя.
Пленка пылала, скрючиваясь, уже занималась ткань. Дерматиновую обшивку двери испещрили подпалины. Подойти к ней мешал костер, но Хитров не сомневался, что дверь заперта. Здание заперто, прежде чем его начнут искать, прежде чем всполошится Лариса, он станет прожаренным бифштексом, углями.
Хитров охлопал карманы. Кокэси была на месте, и ключи. Но первая не обладала огнеустойчивыми способностями, вторые не открывали базу изнутри. Хитров выхватил телефон. Удостоверился, что пробыл в отключке минут пять. Пальцы лихорадочно стучали по экрану.
А пламя росло, трещало прожорливо. В нос ударил запах химии. Дым заволакивал комнатушку, резал глаза. Сворачивались трубочкой плакаты. Обратились в пепел «Металлика» и «Джой Дивижн».
Хитров оттиснулся в дальнюю часть комнаты, забрался на возвышение, где раньше стояли барабаны. Отсветы пламени играли на его лице. Пот катился по лбу. Температура скакнула. Бетон не даст пожару распространиться, но внутри скоро будет настоящее пекло, печь для маленького поросенка.
— Пожарная служба, — раздалось у уха.
— Скорее! — завопил он, срываясь на визг.
Разодранный занавес спланировал в бушующий огонь. Обнажились пористые стены.
— Пожар в ДК Артема. Чердак горит, я заперт внутри!
— Машина выезжает, — коротко сказал диспетчер.
«Господи, — подумал Хитров, — я ведь мог попытаться потушить его своей курткой, пока огонь не перекинулся на пенопласт».
Было поздно метаться. Пенопласт уже горел. Сначала неуверенно, язычки то рождались, то гасли, но огонь упорствовал. Звукоизоляция плавилась, в ней образовывались черные дымящиеся дыры.
Хитров покосился на потолок. Сверху тоже была натянута ткань. До приезда пожарных она слетит, накроет его огненным саваном.
Что-то хрустнуло, кожу обдало жаром. Огонь тек по стенам, выедая ячеистую структуру, вспенивая ее. Пламя лилось, как вулканическая лава.
Позвонить Ермакову? Он не успеет, не уложится в отмеренные минуты. Горькая обида захлестнула: лучший друг целуется с Никой, пока он тут гибнет.
«Интересно, мне будет очень больно?»
Да! — выдохнуло пламя, вскарабкиваясь на динамики.
Дверь стала вратами ада. Воздух — раскаленным шаром.
Глаза слезились, Хитров натянул на лицо кофту.
Самое время попрощаться с женой. Передать Юле последние наставления. Пафосная сцена из голливудского фильма.
«Думай о боевиках, идиот! Как поступил бы на моем месте живучий Стэтхем?»
