Разговор оборвался. Звонить еще раз? Бессмысленно. Нужно было срочно выяснять, что происходит в городе. В аптечке нашлась марлевая повязка – если на улицах бушует эпидемия, без нее никак не обойтись. Перед выходом из дома Мартин лихорадочно осмотрелся – не стоит ли остаться, забиться куда-нибудь в угол и предоставить городу самому решать эту проблему? Минутная слабость сменилась решительностью – нет, прятаться было не в его стиле. Резко натянув повязку, Мартин выскочил на улицу. Он направился в ближайший супермаркет, где всегда было многолюдно – только там можно было понять масштаб трагедии.
Жители города прогуливались по магазину неспешно, будто не замечая надвигающейся кары, грозящей превратить город в новый Вавилон. Значит, эпидемия еще не распространилась повсеместно? Значит, есть надежда? Мартин встал у полки с соками и долго притворялся, что рассматривает один из них, с кроваво-красной упаковкой. Люди вокруг ходили все больше поодиночке. Но их редкие реплики были совершенно нечленораздельны. Мартин схватил первую попавшуюся упаковку сока и рванул к выходу. Очереди не было, и он сразу подбежал к кассиру, взволнованно бормоча: «Пробейте, пробейте». «Буль», – был ответ.
Оставшуюся часть дня Мартин просидел дома, в добровольной изоляции. Он думал, окруженный великой стеной непонимания. Каждый голос твердил одно и то же, на общий лад. Каждый норовил опошлить его душевный порыв спокойным, не терпящим возражения «буль». Он сожалел о том, что не солгал тогда, как обычно. Что честно выплеснул свое видение совместного будущего. Да, жена ушла сама, но роковой рычаг опустил именно он. Зачем? Ответа не было. «Отпустить, отпустить», – тихо твердил Мартин, слегка покусывая фалангу большого пальца. – «Перевернуть эту страницу, перевернуть».
На следующее утро Мартин встал в тот же час, в полузабытье. Ощупал подушку, прикроватную тумбочку и собственное лицо – вроде проснулся… Высунувшись в окно, Мартин инстинктивно улыбнулся: улица была вновь залита золотом, теплым и манящим. То же яркое пятно солнца, те же сухие осенние листья на асфальте. И снова мимо проходил Билли, долговязый сосед. Он открыл рот для приветствия и произнес, как обычно: «Привет, Мартин!».
Ночные заморозки незаметно накрыли тихую пустыню прозрачным, плотным чехлом. Воздух медленно двигался, подгоняемый размеренным голосом совы. Жизнь будто бы спряталась, но не заснула. Должным образом настроив чувства, можно было заметить в темноте семенящие движения ночного суслика и взмахи крыльев большой птицы, услышать змеиное шуршание и мягкий хруст сухого песка, почувствовать безграничность пустыни и ее спокойствие. Встречавшиеся тут и там замшелые черепа давно умерших животных не портили общей гармонии. Конечно, их дыхание больше не оставляло дорожек из пара в морозном воздухе. Но на замену пришли другие. Изредка бывало, что странное человеческое существо проявлялось во мгле и забирало с собой один из пожелтевших, никому не нужных черепов. Все обитатели пустыни взирали на это с безразличием, как если бы кто поднял с земли один из многочисленных однообразных камней. Не заботило их и легкое зеленое свечение, изредка падавшее откуда-то сверху. Оно сопровождалось бессмысленным гулом, пугающим простаков – но что это для бессмертного мира пустыни? Лишь одно событие приковывало взгляды всех жителей. Событие, которое никак нельзя было назвать рядовым – восход солнца. Он менял все, прогонял угнетающую темноту и сковывающий радость холод, знаменовал начало иного состояния жизни, новой эры. Нового дня.
Перо впивалось в бумагу и скрипело. Пачкало чистый лист беспорядочными линиями, постепенно складывавшимися то в форме цветка, то в виде яблока, то наподобие Вифлеемской звезды. Через куцое окошко в башню проникал лунный свет – нежный, как тайное признание. Пафнутий работал, вычерчивая линии сгорбившимся пером. До срока, назначенного Орденом, оставалось всего несколько часов. Лишь одна короткая ночь ограждала Пафнутия от того момента, когда его схватят и поведут на эшафот – если, конечно, он не сумеет искупить вину, подарив Ордену новый, мощный символ. Ночь с каждым часом истончалась все больше. Надежда проглядывала только с белого листа, на котором Пафнутий до сих пор не смог создать ничего нового.
