В последний раз влупив по клавишам, Толик жизнерадостно расхохотался, после чего на лестничной клетке настала относительная тишина. Только в нутре у «Оффенбахера», растревоженном сильными руками энтузиаста, еще долго что-то гудело.
– Толян, – сказал пораженный Карабукин, – что ж ты молчал?
– В армии научили, – скромно признался Толян.
– Школа жизни! – констатировал Карабукин и повернулся к клиенту. – Теперь ты.
…День клонился к закату. Толик лежал у стены, широко разбросав конечности по лестничной клетке неизвестно какого этажа.
За время их путешествия с «Оффенбахером» в подъезде прозвучала значительная часть мирового классического репертуара. Переноска инструмента сопровождалась вдохновенными докладами клиента о жизни и творчестве лучших композиторов прошлого. Сыграно было: семнадцать прелюдий и фуг, дюжина этюдов, уйма пьес и один хорошо темперированный клавир.
В районе пятнадцатого этажа Толик сделал попытку исполнить на «бис» собачий вальс, но был пристыжен товарищем – и покраснел. В последний раз это случилось с ним в трехлетнем возрасте, во время диатеза.
Полет валькирий сменился шествием гномов, а земли все не было. Лысый, крепкий, как у лося, череп Толика блестел в закатном свете. Чудовищное количество переходило в какое-то неясное качество, и казалось: череп меняет форму прямо на глазах.
Напротив Толика, привалившись к косяку и с тревогой прислушиваясь к своей развороченной душе, сидел Карабукин.
– Это – кто? – жадно спрашивал он.
– Рахманинов, – отвечал клиент.
– Сергей Васильевич? – уточнял Карабукин.
Они стаскивали «Оффенбахер» еще на пару пролетов вниз и снова располагались для культурного досуга.
– А можно вас попросить, Николай Игнатьевич, – сказал Карабукин как-то под утро, – исполнить еще раз вот это… – Суровое лицо его разгладилось, и, просветлев, он намычал мелодию. – Вон там играли… – И показал узловатым пальцем вверх.
– «Грезы любви»? – догадался клиент.
– Они, – сказал Карабукин, блаженно улыбнулся – и заснул под музыку.
Через минуту в подъезде раздался голос проснувшегося Толика.
– Ференц Лист! – сказал Толик. Сильно испугавшись сказанного, он озадаченно потер лысую голову. Потом лицо его разнесло кривой улыбкой.
– Господи, твоя воля… – прошептал он.
Однажды Николай Игнатьевич съездил на лифте домой и привез оттуда к завтраку термос чая, сушки и бутерброды. Он был счастлив полноценным счастьем миссионера.
Грузчики не спали. Они разговаривали.
– Все-таки, Анатолий, – говорил Карабукин, – я не могу разделить ваших восторгов относительно Губайдулиной. Увольте. Может быть, я излишне консервативен, но мелодизм, коллега! – как же без мелодизма!
– Алексей Иванович, – отвечал лысый Толик, прикладывая к шкафообразной груди огромные ладони, – мелодизм безнадежно устарел! Еще в тысяча девятьсот восьмом году, как вы, конечно, помните, Скрябин писал Танееву…
Тут они заметили подошедшего клиента и внимательно на него посмотрели, что-то вспоминая.
– Простите, что вмешиваюсь, – сказал клиент. – Но давайте попьем чайку – и двинемся.
– Куда? – спросил Карабукин.
– Как «куда»? – бодро ответил клиент. – Вниз!
– Не хочется нас огорчать, Николай Игнатьевич, – сказал Карабукин и, повернувшись, нежно погладил лаковый бок «Оффенбахера», – но вниз мы пойдем без него.
– Как «без него»?
– Одни.
– Как «одни»?
– Ну-ну, – сказал Карабукин. – Будьте мужчиной.
– Видите ли, – мягко объяснился Толик, – я ведь не подъемный кран. И Алексей Иванович тоже. Согласитесь: унизительно тяжести на себе таскать, когда повсюду разлита гармония…
– Я вам заплачу… – позорно забормотал клиент, шаря по карманам.
– Эх, Николай Игнатьевич, Николай Игнатьевич, – укоризненно протянул Карабукин, – даже странно слышать от вас такое…
– Что деньги?.. – заметил лысый Толик. – Бессмертия не купишь.
Они по очереди пожали клиенту вялую руку, спросили у него адрес консерватории и ушли.
Клиент сел на ступеньку и минут пять смотрел на «Оффенбахер». Он чувствовал себя миссионером, съеденным во имя Христа. Потом он мысленно попробовал «Оффенбахер» приподнять и мысленно умер. Потом воля к жизни победила, клиент вызвал лифт и направился к магазину.
Через пять минут он вернулся с тремя мужиками, которым как раз переноски «Оффенбахера» не хватало, чтобы наклюкаться наконец до лысых ежиков. Мужики впряглись в оставленные грузчиками ремни и с криком понеслись вниз.
Через пять минут, сильно постаревшие, они повалились на лестничную площадку и начали дышать кто чем мог.
– Слышь, хозяин, – придя в себя, заявил наконец один из вольнонаемных, – ну-ка, быстро сбацал чего-нибудь.
– Ага! – поддержал другой. – Пока все равно лежим.
– Ты это… – сказал третий и почесал голову сквозь кепку. – «Лунную сонату» можешь?
Все трое уставились на работодателя, и он понял, что его звездный час настал.
– А вот хер вам всем на рыло! – сказал хозяин «Оффенбахера». – Тащите так!
Ефим Абрамович Циперович работал инженером, но среди родных и близких был больше известен как масон.
