– Росс, как только ГТ спекся, подался к кометчикам. Фецко увял. Феттерлинг лижет задницы фашистам в Союзе старателей. Маргарет Джулиано взяли ледовые убийцы. До сих пор ждет разморозки… Я захватил здесь власть, но это не может возместить наших потерь.
– А что с Норой? – спросил Линдсей.
Поддельный Понпьянскул помрачнел.
– Она воюет с Константином там, где он наиболее силен. Если б не она, мой переворот не удался бы. Она его отвлекла… Я надеялся, что смогу заманить ее сюда, и тебя тоже. Она всегда была так приветлива… Лучшая наша хозяйка.
– Она не поедет?
– Она вышла замуж.
Бокал треснул в железных пальцах Линдсея. Шарики виски медленно поплыли к полу.
– Из политических соображений, – продолжило изображение. – Ей не приходится пренебрегать ни одним потенциальным союзником. Во всяком случае, организовать твое присоединение ко мне было бы сложно. В Неотенической Культурной Республике не может быть граждан старше шестидесяти. За исключением меня и моих уполномоченных.
Линдсей выдрал шнур из гнезда видеопластины, а затем помог маленькому кабинетному сервороботу убрать осколки.
Гораздо позже он снова пригласил в кабинет Морриси. Тот был в смущении.
– Вы совсем закончили, сэр? Мне дано указание стереть все из памяти после просмотра.
– С вашей стороны очень любезно было взять на себя этот труд. – Линдсей приглашающим жестом указал на кресло. – Спасибо, что подождали.
Морриси уничтожил память конструкта и спрятал пластину в портфель, внимательно следя за лицом Линдсея.
– Надеюсь, я не принес дурных новостей.
– Новости просто изумительные, – заверил его Линдсей. – Наверное, по их поводу даже следует выпить.
По лицу Морриси скользнула тень.
– Простите, – сказал Линдсей. – Наверное, я был несколько бестактен.
Он отставил бутылку в сторону. Оставалось в ней – едва на донышке.
– Мне – шестьдесят, – сообщил Морриси, сидя в неудобной позе. – И меня выселили. Очень вежливо выселили. – Он болезненно улыбнулся. – Когда-то я был презервационистом. В первую революцию мне было восемнадцать… Ирония судьбы, не так ли? Теперь я – бродяга.
– Некоторую власть я здесь имею, – осторожно сказал Линдсей. – И кое-какие средства – тоже. Дембовская приняла много изгнанников. И для вас место найдем.
– Вы очень любезны. – Лицо Морриси напряженно застыло. – Я был биологом. Работал над разрешением национальных экологических проблем. Учился у доктора Константина. Но, боюсь, я очень отстал от времени.
– Это поправимо.
– Я принес вам статью для «Джорнел».
– О-о. Вы интересуетесь Инвесторами, доктор?
– Да. Надеюсь, мой труд соответствует вашим требованиям.
Линдсей изобразил улыбку:
– Мы вместе над ней поработаем.
Это приближалось. Затылок сводило от напряжения, и по коже бежали мурашки. Фуга![5] Обстановка плыла и дрожала – головы зрителей, сидящих внизу, под его личной ложей, образующие подобие барельефа с фоном из темных вечерних костюмов, округлая сцена с актерами в темно-красном и золотом, их жесты… Медленнее, медленнее – и вот все замерло.
Страх… Нет, даже не это, не совсем это. Скорее грусть – кости брошены. И хуже всего было ждать… Шестьдесят лет ждал он, чтобы возобновить старые свои связи, – он, «проволочник», радикальный старец Республики. Теперь проволочные лидеры вроде него пробрались к власти над мирами. Шестьдесят лет… Ничто для проволочного сознания. Время – ничто… Фуга… Да, они не забыли своего друга, Филипа Хури Константина.
Ведь это он освободил их, изгнав аристократов среднего возраста, чтобы финансировать дезертирство от проволочных. Воспоминания, воспоминания… Они были лишь информацией – такие же свеженькие на своих хранящихся где-то катушках, как и заклятая его противница Маргарет Джулиано, у катаклистов на ледяном ложе… Мысли об этом возбудили всплеск удовлетворения, внезапный и острый – настолько острый, что, несмотря даже на состояние фуги, пробился из глубин мозга в сознание. Единственное в своем роде удовлетворение, возникающее лишь при падении соперника…
И вот, неуклюже тащась за несущимися вскачь мыслями, лениво появляется легкая дрожь страха. Нора Эверетт, жена Абеляра Мавридеса… Семнадцать лет назад она здорово навредила ему с этим переворотом в Республике, хотя он и сумел опутать ее обвинениями в государственной измене… Теперь эта сопливая Республика его не интересовала – все эти добровольно-невежественные детограждане, грызущие яблоки и пускающие змеев под присмотром старого чокнутого шарлатана Понпьянскула… Они не представляют собой проблемы, мир будущего просто обойдет их стороной, и останутся они живыми ископаемыми, безвредными и никому не нужными.
