как скуласто-лобастая дюжина харь,
группа лиц, возведением хижин
занимается. Видимо, мало пещер
для такого количества homo.
Я спущусь, пособлю — у меня глазомер
ого-го — не могу ведь без дома.
Дышать тяжело. В чём причина?
Возник в моём горле комок, комочина.
Надеюсь, не рак,
а так,
пустяк.
Является мне Маяковский — растерянный
в связи с суицидом Есенина:
«В горле
горе комом –
не смешок».
Ок,
я и не смеюсь, Владим Владимыч.
Дело в том, наверно, что стишок
горла поперёк
встал — стихи-то труднопроходимы.
Точно. Было ранее со мной –
не впервой.
Я однажды чуть не умер! Да,
чуть не задохнулся. А когда
сформулировал стихотворение,
сразу рассосался чёртов ком.
Творчество — есть акт высвобождения
чувств и мыслей…
Задышал легко.
Рядом с домом Александры
Будник пальмы шелестят –
вроде тех, что динозавры
объедали шестьдесят
миллионов лет назад
здесь. Но только из кусочков
пластика, из «Жигулей»,
«Балтики», «Трёх медведе́й».
Это образ края — точно.
Края-рая. Алкашам,
игнорирующим хлам
бытия, к небытию лишь
тянущимся, знаю сам,
мил Хилок. Глотнёшь, покуришь –
попадёшь на райский остров
(уточню, микроРАЙон
тут, конечно, ни при чём –
настоящий: фруктов вдосталь
да водою окружён).
И температурный минус
станет плюсом, ветер-хиус –
лёгким бризом.
Робинзон
Вы расстанетесь — жутким криком тишь
ты наполнишь. Изображения,
на которых вы вместе, выкинешь,
те, что в облаке, без сомнения,
удалишь. Ничего от бывшего,
кроме камушка-сердца с озера –
по-любому ты сохранишь его.
Да же? [Чувствую, заелозила].
Тихо, тихо, пока не нервничай,
будет час — разойдётесь. Признаки
налицо: на лице-то мелочи
отразились… Довольно лирики.
До свидания. С ценным камушком,
с бриллиантом вернусь — имущий я.
[Закатила, как Билли Айлиш прям,
очи черныя, очи жгучія].
— Ты, как слово «нипочему»,
цель которого — лишь ответ
саркастический на вопрос
«почему?» Или, как очки
не от солнца, не для того,
чтобы видеть, — забавы для.
Но бессмысленностью своей
привлекаешь вниманье ты
и моё, и других людей
(эта рифма случайна). Смысл
всех-превсех в нашем мире — быть
частью общего. Ты не часть…
— Уходи, я тебя прошу,
Саша… Бесишь! Ну все ушли,
водка кончилась… Да, давай
одевайся. А шапка где?
— 30° — замёрзнешь… Вот
шапка папы…
. . . . . .
Я вниз бегу,
спотыкаясь, хотя есть лифт.
Тривиальна она, увы.
Голые ветви на лоскуты
делят неясное небо.
Вижу в узорах ветвей черты
той, для которой не был
я никогда, не существовал –
место пустое, пробел, прогал…
К счастью, теперь прогалом
девушка эта стала.
Женщина с гладковыбритыми ногами
тащит ведро с помоями, чтобы вылить.
Женщина привлекательна (между нами),
жидкость же отвратительна: взглянешь — вырвет.
Фоном для героини — шикарный ясень
и безобразный дом, а точней лачуга.
Мир, что воспринимается, столь прекрасен,
сколь и ужасен. Господа ли заслуга?
И вообще заслуга ли? Не отвечу.
Женщина без помоев идёт — ей легче.
«Хуже, но реже» — слух скрежетом режет
данная фраза. Руслана уже нет
сколько?.. Не буду считать.
Он захлебнулся водою речною –
талою, мутной. А кто виноват?
Сам смастерил в подражание Ною
плот пенопластовый… «Хуже, но реже» –
Русино кредо, он с детства страдал:
недоедал, в заскорузлой одежде
вечно ходил. Да, логичный финал.
Мы как-то курицу деда-соседа
(мы — это я и Руслан) утопили.
Тут повторить не мешало бы кредо –
«хуже, но реже». За что утопили?
За перелёт деревянной границы.
Иль за другое, могу ошибиться.
Голдинг, сэр Голдинг, ребячества дух
в книге дебютной — прочтите, товарищи, –
выразить смог как нельзя понимающе.
Книгу зовут «Повелителем мух».
Значит, вселенной возмездие, месть,
есть.
Значит, и мне, неживому, на дно
лечь суждено?
Я и потом убивал, но
ради того, чтобы съесть.
Косулю батя свежевал,
от жидкости горячей ал –
не весь, понятно, только руки.
Чик — лезвием. «Держи, Санёк…»
Топившееся зимовьё
усиливало мрак округи.
И сцена (батина возня
кровопролитная) меня
естественностью, характерной
для мезо-, неолита что ль,
захватывала — послеболь
грозит любому совершенно.
Я циник? Боже, упаси,
однако за тайгу мерси
боку. Эпитеты излишни.
Потом, глотая сладкий чай,
мы осознали невзначай,
куда пришли, откуда вышли.
БОГ ползёт улиткой
БОГ летит сапсаном
БОГ китом дельфином
щукою плывёт
ОН везде ОН всюду
ОН и есть живое
впрочем неживое
тоже БОГОМ звать
БОГ не надзиратель
не мужик суровый
что за облаками
кроется о нет
сила ОН земная
да и внеземная
общая для миро-
здания всего
БОГА отрицать мы
полностью не в праве
мы ЕГО фрагменты
части и куски
храмы же однако
домики не БОЖЬИ
истину глаголю
лишь природа БОГ
Журчалка –
муха, притворяющаяся пчелой.
Как ей удалось влезть в чужую шкуру?
Она же не могла сама стать полосатой,
поняв: пчёл боятся, будут и меня…
Мимикрия –
главное доказательство существования Бога,
Абсолюта,
Вселенского разума.
Памяти моей бабушки
Суета всех последующих лет
заключается в тяжкой неволе.
У одних под ногами — паркет,
у других — изумрудное поле.
О, душа! Скоро кончится срок.
Все узрят, как ни странно, впервые:
у одних над башкой — потолок,
у других — небеса голубые.
Суета всех последующих лет
заключается в поиске знаков.
