Настал день, и был снежный склон, тугой воздух, коконом обволакивающий летящее на лыжах тело в круговерти морозной пыльцы, вновь — ее губы, пахнущие снегом и солнцем; затем семейный обед в присутствии умиротворенно-деликатного Краузе, и вновь, до следующего полудня — плывшие в глазах стены спальни…
Он не ведал, что ждет его впереди, но даже и пытался озаботить себя какими-либо прогнозами и раздумьями. Он просто жил и любил. Впервые. Чего ранее не позволял себе никогда.
— Ну, и как ты оцениваешь провал в Берлине, Майкл?
— Арон… Это — идиотизм обстоятельств. Редчайший…
— Ладно, забудем об этом. Тем более, как ни парадоксально, все сложилось к лучшему… Единственный прокол: они «пробили» захваченного полицейского, и сейчас Краузе ищет в своих рядах «крота», связанного с нами…
— Информатору что-либо угрожает? — Думаю, нет.
— Я готов тщательно проработать операцию захвата интересующих нас лиц.
— Преждевременно. Они готовят акцию «Прыжок». Валленберг — исполнитель. Он подошел им по известным тебе параметрам. Лабораторная мышка. Дезориентированная полностью. Старый мистификатор крутит им, как хочет. Мешать им не будем, посмотрим на результат.
— Вытащим каштаны из огня их же руками?
— Совершенно верно.
— А насколько будет полной информация о конечном результате «прыжка»?
— Настолько, насколько приближен к Краузе наш человек… К Краузе и — к Валленнбергу. Информация, полагаю, будет исчерпаюей.
— И тебе удалось настолько глубоко внедрить…
— Нет. Скажу откровенно. Это — не внедрение. Это вербовка, закрепленная психологическим кодом.
— Даже не представляю, как тебе такое и удалось… Действительно: как ты сумел?..
— А никакого кода защиты и не было, дорогой Майкл. Мы имели дело с его любимой и единственной внучкой… Какой материал, Майкл! Ка-акой материал!.. Очень трудно завидовать Валленбергу, как ты понимаешь… Но — в настоящий момент… я бы хотел оказаться на его месте!
Январским поздним вечером Ричард вышел на опоясывающий виллу балкон, облокотившись на балюстраду. Морозный ветер свистал в ночи, растворившей во мраке горы; черное пространство заполонило мир, и только колючие звезды в бездонности неба обозначали существование тверди земной, — неразличимой в круговерти бушевавшей стихии.
Растрескавшийся мрамор балюстрады напоминал о днях иных, канувших в вечность вместе с теми, кто когда-то отстроил это «орлиное гнездо», как символ могущества тевтонского духа, венчавшего неприступный утес; и кто мог ведать, что именно здесь начнется мистерия древне-германской традиции, и жертвой на алтаре суждено быть ему, — Ричарду Валленбергу.
Время близилось к полуночи; пора было идти в подземелье замка, где его ждали двенадцать посвященных, возглавляемых Великим Магистром Краузе, — тринадцатым.
В преддверии подземелья двое молчаливых лам омыли его благовонной водой и одели в старинный балахон тибетского монаха.
Затем распахнулась тяжелая дубовая дверь, окованная черным железом, и Ричард вошел под низкие своды храма, таящегося в глубине скалы.
Знание было дано ему, и потому спокойно, даже с толикой равнодушного отчуждения, он оглядел собравшихся здесь «рыцарей» в древних одеждах и рогатых шлемах, скрывающих лица.
Горели свечи, тлели в бронзовых чашах ритуальные гималайские травы, тени участников действа густо чернели на потолке и стенах, а над алтарем с магическим кругом медленно вращалась плоская золотая свастика, подвешенная на тонкой цепи.
Ричард опустился перед алтарем на колени, застыв в молчании медитации.
Камень амулета, выпростанный из-под балахона, приобрел оранжевый оттенок, а потом неуклонно начал голубеть, как бы откликаясь на каждое гортанное заклинание, произносимое Магистром. «Рыцари» вторили ему, обступая Ричарда замкнутым кругом.
Магистр поднял старый кинжал, некогда хранившийся в желтом портфеле, установив его жало в центре круга.
Кинжал словно завис в воздухе, блистая каменьями, вкрапленными в рукоять; вращение свастики усилилось вместе с хором голосов, слившихся в таинственной, вкрадчивой гармонии; перед взором Ричарда поплыла белесая пелена, в которой различалось лишь пламя свечей, сливавшихся в единый огонь, и вдруг — он как бы нырнул с открытыми глазами в теплую мутноватую речку: вот мелькнул свет, наполнявший верхнюю толщу воды, затем в рыжеватой мути почудились какието бесформенные очертания, но в ту же секунду размытость призрачных образов исчезла, сменившись ослепительной, рельефной реальностью.
Он будто обрел иное зрение, различающее все полутона, каждый штришок, и, казалось, еще мгновение, и взгляд его познает тайну сцепления частиц, составляющих тот мир, что внезапно восстал перед ним, заворожив душу жутким, как осознание падения с высоты, открытием: он — в ином пространстве и в ином времени, где все носило печать неземного, чужеродного естества.
