Первый вечер торжественной встречи будущих партнеров ознаменовали три выпитых до дна бутылки водки «Горбачев».
— У тебя — язык, у меня — это… — Миша стучал себя по голове согнутым пальцем. — Не пропадем. Развернемся!
Жена Курта Эмма взирала на гостя хмуро. Миша не знал, говорил ли Курт правду относительно бумагомарателя-экономиста, но взгляд Эммы более напоминал именно что взор следователя, причем, из системы гестапо.
И затаенно-остро уяснил тогда Михаил то, что понимал ранее более разумом, нежели сердцем: чужак он здесь, да и вообще —
Однако отринул от себя Михаил тягостные эмоции, вечер закончил на оптимистической ноте, и бесцеремонно остался ночевать в казенной квартире бывших немецких гэбэшников, решив, что хоть и тяжел хозяйки взгляд, а цена ему все равно меньше, чем номеру в отеле.
Утром же гулял он, опохмеляясь баночным пивом у Бранденбургских ворот, поглядывал на серенький Рейхстаг без купола, увезенного в качестве трофея американцами за океан и обдумывал дальнейший план действий.
Что делать? Вечный вопрос. Загрузить машину с дешевой видеоаппаратурой и двинуться на восточную периферию? Но как и кому продавать товар? Это же немцы, они не станут хватать дорогие вещи с раскладных лотков! А если поторговать всякой красочной мелочевкой?
— Ми-иша?!
В голосе звучали одновременно восторг и недоумение. Боже, что за знакомая рожа… А, Женя Лысый из Перова… Спекулянт иконами и прочими аксессуарами религиозного культа…
— Женек… ты-то здесь откуда?
И на границе капиталистического мира и бывшего соцлагеря расцеловались, искренне при том прослезившись, также двое бывших уже спекулянтов, границу эту в чем-то и олицетворявших.
Приятеля своего Миша просто не узнавал; куда-то исчезла и прежняя неопрятность его, и дурные полублатные манеры фарцовщика…
Одет был Женя в элегантный темно-серый костюм в неуловимую клетку, узкие щегольские штиблеты; выглядел весьма представительным, полным бодрости и здоровья, словно побывал в некоем пансионе, где наряду с калорийным питанием получил воспитание и осанку аристократа средней руки. Прежняя желтизна рыхлой кожи уступила жизнерадостной розовощекости, в глазах заблестел живой, с хитрецой ум, неопрятная плешивость оформилась в благородные залысины, а реденькие мелкие зубки заменил безукоризненный стоматологический оскал.
Уже через полчаса Миша сидел в ресторанчике в окружении Жени Лысого и еще пяти знакомых ему личностей все той же торговой специальности, и проходила за трапезой заинтересованная беседа, где роль воспоминаниям отводилась несущественная, а вот перспективам же — преимущественная.
С открытием беспрепятственного выезда за рубеж, Женя Лысый, выдвинув лозунг: «коммунизм — это советская власть плюс эмиграция всей страны», — собрал компаньонов, незамедлительно отчизну покинув, и крутился теперь со своей бандой в Берлине, причем небезуспешно.
Еще до падения стены ввозил он в ГДР японскую радиоаппаратуру, продавая ее по бросовым ценам и раскладывая социалистические марки на многочисленных счетах в сберкассах. Валютные кредиты предоставлялись проверенными западными партнерами под контрабандный антиквариат, и за считанные месяцы интенсивной деловой активности были заработаны Женей и компанией миллионы в твердой валюте, поскольку социалистические бросовые денежки доброе западное правительство автоматически превратило в стабильные капиталистические.
— Скажи, — захлебывался завистью Миша, — Жень, ну… ты вот… неужели сам так рассчитал?
— Информация! — многозначительно выпячивал губы Евгений, отправляя в зубастую пасть основательный кусище стейка, сочащегося непрожаренной кровью. — Да и не могли они иначе, эт-тебе не совдеповские реформы, когда по-живому… Европа, брат, культура и гуманизм, понял?
В отличие от Михаила, Женя Лысый и компания, несмотря на основательный капитал, никаким социальным статусом не обладали.
Ребята попросту приобрели за взятки прописку и красненькие гэдээровские паспорта, без хлопот выписываемые местной полицией, что чувствовала свой скорый и неминуемый разгон. Паспорта именовались ими «комсомольскими билетами», действительно соответствуя таковым и по размеру, и по форме.
В недалеком будущем документы подлежали обмену, а их владельцы — перерегистрации, что Женю серьезно заботило, ибо дело могло обернуться депортацией, а возвращаться на беспокойную родину ему не жаждалось.
— Пока — живем, а что потом — непредсказуемо, удрученно кряхтел он, заливая в организм очередной бокал желтенького берлинского пива. — Но, полагаю, прорвемся! Ты то как, чего мутишь, вообще?..
Состроив скорбную мину, Михаил вкратце поведал о прошлых происках ментов, о бегстве, нынешнем бытие в Кельне, планах по охвату социалистического населения продуктами развитых технологий…
