Когда отец, закончив разговор, положил трубку, Ричард сказал:
— Ты говоришь о стаде. И о кнуте. Да, это применимо к сталинской России, к гитлеровской Германии, но относительно Америки — вопрос довольно-таки спорный.
— Германия и Россия? Нет, там все обстояло сложнее. Там была диктатура, предлагавшая жить под эгидой идеи и во имя ее.
— Не столько предлагавшая, сколько принуждавшая, поправил Ричард.
— Пусть — так, — кивнул отец. — Но в Штатах была избрана попросту куда более гибкая система того же принуждения. Если ты не соблюдаешь каких-либо правил, система автоматически отторгает тебя, и в итоге ночлег ты проводишь под мостом, в картонной коробке, а доходы получаешь лишь в качестве милостыни. В конце концов, и достаточно быстро, такой индивидуум естественно погибает, попадает в накопитель морга и, впоследствии, совместно с ему подобными отправляется в общую безымянную могилу, а, вернее, в строительную яму, заливаемую бетоном. А вот послушных биороботов система лелеет. Оглянись вокруг, и ты найдешь их повсюду. Порою они производят впечатление интеллектуалов, но образование их и искушенность касаются, как правило, сферы финансов и бизнеса, где важен не столько талант и самостоятельное мышление, а овладение комплексом навыков…
Обхватив колено ладонями, Ричард потянулся всем телом и, рассмеявшись, спросил:
— Ко мне это тоже относится?
— Нет. Во-первых, ты — страж системы, а потому тебе даны специальные знания. Во-вторых, работа твоя требует присутствия в твоем сознании творческого начала, умения анализировать, прогнозировать и адаптироваться в той или иной среде. За это, кстати, система предоставляет тебе пожизненные льготы, чтобы ты также пожизненно был верен ей, — нравится она или нет. А в третьих, в тебе — хорошие германские крови.
— Да был я в этой твоей любимой Германии, — отмахнулся Ричард. — Между прочим — возрожденной усилиями и деньгами Америки! Ты, конечно, скажешь — еврейскими деньгами в расчете на дальнейшее Германией манипулирование…
— А что, не так?
— Так.
— И в чем же тогда…
— А в том, что более роботизированной нации я вообще нигде не встречал! Вся жизнь — согласно графику. В девять часов вечера все замирает. Не успеешь купить что-либо в магазине в пятницу — жди до понедельника. В транспорте проверяются документы, в подземке ходят контролеры билетов с собаками…
— Зато соблюдается порядок и дисциплина. К тому же, это не нью-йоркский сабвей, где жизнь висит на волоске буквально каждую минуту, особенно по ночам… А два обязательных выходных продиктованы заботой о здоровье нации. Ты цепляешься к мелочам, Рихард.
— А что ты скажешь о порно, что демонстрируют по официальному телевидению?
— А то его здесь не смотрят! Да, в программе штата и голой задницы не мелькнет, вырежут — как же, безнравственно! Но порнокабель работает двадцать четыре часа в сутки. Страна лицемеров, Рихард. Там узаконены публичные дома, а здесь они в подполье, однако проституции не меньше, и управляется она мафией. Но никакая итальянская, китайская или же японская мафия не сравнится по возможностям и деньгам с мафией мафий — еврейской!
— Я чувствую, — сказал Ричард, — ты бы нашел себе абсолютно адекватную компанию среди ветеранов СС. Кстати. Я заметил, что ты избегаешь общения со здешними немцами. Причем — явно умышленно. Не так?
Отец, тяжело вздохнув, задумался.
— Хорошо, — произнес вдруг тихим, будничным тоном. Вероятно, мне стоит кое-что тебе рассказать. Начну с того, что Валленберг — фамилия вымышленная. И зовут тебя Рихард Гюнтер. Вернее, так бы тебя следовало называть.
— Сюрприз, — откликнулся Ричард отчужденно. — Ты… серьезно?
— Вполне. И история такова…
Он выслушал отца с интересом, хотя никаких особенных эмоций от рассказа его не испытал: спасающий свою жизнь человек, поневоле попавший в переплет, действовал согласно закономерной в тех обстоятельствах логике, сначала скрываясь в заброшенном доме, на который, как ни парадоксально, Ричард теперь имел права наследника, а после уйдя на Запад.
— Но ты хотя бы пытался отыскать родителей? — спросил он отца. — Ты говорил, они погибли…
— Скорее всего, — кивнул тот. — Пока я скрывался, их увезли в гестапо. Но я выяснил и другое: меня искали с таким усердием, с каким ищут только важнейших государственных преступников.
— Причина — в портфеле?
— Именно. И я подумал: вдруг Краузе остался жив? Или же его сподвижники выстроили логическую схему и, зная о документах, начали охоту? Рано или поздно они бы нашли меня — Германия не столь велика, как Штаты…
— И ты решил «переплыть лужу»?
— Да. И сидеть здесь тихо, с эмигрантами из бывшего Рейха не общаясь. Понимаешь… даже, если бы я вернул им портфель, они вряд ли бы оставили меня в живых, — я слишком много узнал, находясь на уровне, несоответствующем таковым знаниям.
— А почему бы им было не принять тебя в свою компанию?
— Это весьма дискуссионный вопрос, Рихард. Принципы такого членства мне до конца неизвестны, но, возможно, я им просто не удовлетворял.
