На сами похороны Анри сделал перерыв – стоял у могилы трезвый, с безумно блестевшими сухими глазами, не обращая внимания на детей, которых держали на руках нянька и срочно нанятая Байярдом кормилица, на непокрытую голову падал рождественский снежок, смешиваясь цветом с сединой, в последние дни ворвавшейся в темно-русые кудри. Проводив жену в последний путь, в тот же вечер напился до бесчувствия, то же самое было и в последующие три дня, однако организм наконец отказался принимать алкоголь, и Анри со страшной силой вытошнило. Буквально вывернуло наизнанку, с желчью и кровью.
Верный Роже Байярд, служивший в шато Дю-Буа дворецким еще в то время, когда Анри был мальчиком, все эти дни находился поблизости, являясь по первому зову или звону колокольчика. Он не отговаривал хозяина, подобно доктору Леперрье, от пития – наоборот, сказал, что заливать горе лучше всего простецким «кальвадосом»: самогон быстрее отшибает память, а пресыщенный организм от него освобождается легче, чем от любого благородного напитка.Насчет «быстрей» он оказался прав, а вот «легче» – явно было сказано для красного словца: такой «легкости» излияния Анри не пожелал бы никому, за исключением генерала Муравьева.
Очнулся Анри рано утром, почему-то в детской, лежа в халате на полу возле кроватки Никиты. Как он тут очутился после адских мучений в туалете – подсказать было некому: Байярд, наверное, отсыпался у себя в дворецкой, изможденный недельным бдением.
Сын спал странно и смешно: как будто стоял на коленях, а потом сел на пяточки, опустился вперед головкой на подушку и заснул попкой кверху.
Анри с нежным умилением и какой-то жадностью смотрел на ребенка. Ему надо на него насмотреться с большим запасом. Бедный мальчуган столько дней был лишен родительской ласки, но что значат эти дни по сравнению с тем временем безотцовства, что ему предстоит вынести? Анри принял решение, как быть и что делать дальше, и после рождественских каникул намеревался приступить к его исполнению. А это означало надолго расстаться с детьми.
В серой тишине зимнего утра ему послышался приятный женский голос, что-то напевавший, похоже, колыбельную песенку. «Анюта, – подумал Анри, – кто-то укачивает маленькую Анюту. Ну да, кто-то же должен кормить малышку, наверное, Байярд нашел в деревне родившую женщину, и та, закончив утреннее кормление, теперь убаюкивает ребенка».
Анри пошел на голос, доносившийся из спальни. Там рядом была крохотная комнатка, предназначенная для новорожденных – чтобы мать и ночью могла при необходимости успокоить дитя, далеко не отлучаясь. Когда-то и Анри начинал жизнь в шато Дю-Буа с этой комнатушки.
Он вошел в спальню. На краю кровати спиной к входной двери сидела обнаженная по пояс женщина (совсем как Настенька – воспоминание высекло мгновенные слезы, он их вытер рукавом халата) и напевала колыбельную – ту самую, что пела Жозефина Дю-Буа сынишке Анри:
«А мне матушка пела про мальчика», – подумал Анри. Он смотрел на узел черных волос на затылке кормилицы, стянутый розовеющей в свете утра лентой, на странную для деревенской женщины нежную шею, плавными линиями переходящую в округлые плечи…
…и ниже – в полные, явно крепкие руки с расставленными локтями – из-под правого высовывался уголок детского «конвертика»: кормилица усыпляла ребенка, держа его на весу. На спине, между лопатками, чернели четыре крупные родинки, образующие почти идеальный квадрат. Когда-то давно Анри видел эти родинки при свете свечи: он полулежал, опираясь на локти, а Коринна сидела спиной к нему, обхватив раздвинутыми коленями его бедра; она быстро двигалась вверх-вниз, чуть слышно вскрикивая при каждом движении, а он смотрел на прыгающий перед глазами квадрат из родинок, чувствовал с каждым движением приближение восторженного блаженства, и ему было невыразимо хорошо…
– Коринна. – Анри произнес ее имя чуть слышно, чтобы невзначай не разбудить Анюту.
Кормилица обернулась – это была действительно она, его первая любовь. Конечно, уже не та хорошенькая девушка, за которой он подглядывал, сидя на груше, которая непринужденно и в то же время бережно забрала себе его невинность, а взамен подарила чудо обретения себя как мужчины – она немного располнела в бедрах, как всякая рожавшая женщина, однако это ее не портило, наоборот, придавало особую привлекательность, и Анри вдруг почувствовал, как в нем шевельнулось желание.
