– А ты как думаешь?! – Он от волнения снова вскочил, но тут же вернулся на место и как-то грустно усмехнулся. – Конечно, боюсь. Только не за себя лично. Боюсь, что не успею совершить всего, положенного мне Судьбой. Не случайно же я сны вещие вижу. – Помолчал, покачивая головой. – И в конце концов неважно, через кого и как Судьба мне это положенное определила – через сновидения или через царские указания. Государь, ведь он тоже не с потолка свои указы берет.
– Все ты успеешь, милый, – мягко сказала Катрин. – Мне кажется, человек живет, пока не совершит того, что ему положено Господом Богом, или Судьбой, что, в общем-то, одно и то же. А когда все совершит – ему и умирать нестрашно.
Муравьев взял ее руку, поцеловал, погладил:
– Не по годам ты, матушка, мудра. – Сказал уважительно, встал и спокойно прошелся по комнате. Остановился у окна, рассеянно оглядывая заснеженные дали за Ангарой. – Наверное, теперь я лучше понимаю Невельского, его спешку. Но вот он почему-то ничего понимать не хочет и меня уже считает едва ли не тормозом для его замыслов. Когда меня недруги не понимают – ладно, на то они и недруги, но мы-то с Геннадием Ивановичем – единомышленники!
В его голосе прозвучали не только остатки злого раздражения, но и горечь недоумения. Она-то сейчас хорошо понимала мужа: устал генерал биться в стену столичного равнодушия и враждебности, устал от непоследовательности императора, который то дает ордена за «неутомимую деятельность и полезные труды по управлению обширным краем», то порицает за «рановременные» предложения по укреплению этого самого края. Она знала, о каком отвергнутом царем докладе упомянул Николя – он никогда не скрывал от нее своих «дерзаний», как с иронической усмешкой говорил о своих предложениях, отсылаемых в Петербург. В докладе именно и говорилось об увеличении на Амуре численности солдат и казаков во главе с офицерами и о занятии района Кизи с выходом к Де-Кастри – то есть о том, что просил Невельской. Но было там и нечто большее. Муравьев просил государя перевести Амурскую экспедицию из Российско-Американской компании в разряд государственной, что позволило бы улучшить ее снабжение и засчитывать служащим на Амуре, в силу жесточайших условий их деятельности, год за два, с соответствующими льготами. А кроме того, не надеясь на Компанию, он приказал отправить в Петровское медикаменты в расчете на 12 больничных коек, а с открытием навигации командировать из Охотска нижних чинов морского ведомства и казаков, сколько возможно, и снабдить экспедицию дополнительно продовольствием.
Делал Николай Николаевич, что было в его возможностях и силах, а получал удары не только от «чужих», но и от «своих».
Она сочувственно вздохнула и, видимо, слишком громко, потому что Николай Николаевич обернулся:
– Ты что-то хочешь сказать?
Она подумала и кивнула:
– Ты напрасно раздражаешься, дорогой. Вы с Невельским в одной лодке и плывете к одной цели. Только он – на веслах, а ты – за рулем, его задача – грести изо всех сил, а твоя – обогнуть рифы и мели. Он сидит спиной и не видит этих рифов, ему хочется доплыть быстрее, а для тебя главное – не потерпеть крушение… – Она смешалась, увидев, что муж улыбается. – Что-то не так?
– Все так, все так, родная моя. Просто я удивляюсь, что Геннадий Иванович – природный моряк, но до такого объяснения не додумался. А ведь оно и ко мне с государем приложимо: я – на веслах, государь – за рулем…
Он вдруг снова помрачнел. Сказал о государе и вспомнил случай на традиционном новогоднем «мужицком балу» в Зимнем дворце. Эти балы, на которые допускались все сословия, проводились в канун Нового года. Там собиралось много народу, любой желающий мог приблизиться к царской чете и высказать свои пожелания, а Муравьев не любил толчеи, лезть на глаза царю нужды не было, потому и в мыслях не держал там появляться. Однако накануне курьер доставил пакет от министра Императорского двора Петра Михайловича Волконского, а в пакете – приглашение на этот самый новогодний бал и пояснение, в каком мундире надлежит быть генерал-губернатору и в каком платье – супруге.
Николай Николаевич чертыхнулся про себя (вслух было опасно: стены отеля «Наполеон» могли иметь «уши»), но делать нечего – от приглашения в царский дворец верноподданные не отказываются, а Муравьев искренне любил своего императора и был готов для него на любые подвиги.
– Дмитрий Васильевич и Елена Сергеевна тоже получили приглашение, – заметила Екатерина Николаевна, когда муж поделился с ней новостью.
– Вот как? – усмехнулся Николай Николаевич. – Леночка Молчанова имеет успех в столичном обществе. Не иначе тетушка с дядюшкой расстарались.
