– Что «уже»? – всполошилась Анна Матвеевна и тут же охнула: – Неужли уже? Настенька, дитятко мое, неужли правда?! Ой, радость-то кака! Како утешение – Семкин отросточек остался, слава те, Господи! Спасибо тебе, доченька! Спаси тя Господь, родная ты наша!
Послышались звуки поцелуев и девичий всхлип:
– Да что ты, теть Нюр! Что ты! Ишшо ж нескоро, третий месяц пошел…
– А ты береги, береги отросточек-то! Ой, как мы его ростить-то будем! Ой, как буде-ем!..
И снова, сквозь поцелуи, всхлип:
– Дак ить суразенок [98] родится, теть Нюр…
– А Богу, доченька, неважно, венчана ты али невенчана. Главно – в любови дитя зачато, а любовь сам Бог и есть!..
Ферапонт, слушая женщин, даже забыл закурить. Порадовался за корефана: вот Аникею будет радость – внук или внучка – на старости лет. Вздохнул про себя: полтинник скоро, а ни жены, ни детей, не говоря уж о внуках. Откуда они возьмутся, ежели всю жизнь по приискам, а туда бабы не допускаются? Да и как их допустить – мужики ж с глузду съедут, порешат друг дружку за милу душу! Он усмехнулся: а ведь и впрямь за милу душу, – вытащил кисет и стал закручивать цигарку. Тут распахнулась со двора входная дверь, волной ударил морозный воздух и сдул с бумажки насыпанный валиком табачок. Да не просто сдул, а прямо в лицо – в нос и глаза, так, что у Ферапонта слезы брызнули, и кашлем перехватило горло.
Вошедший – высокий человек в офицерской шинели, голова закутана башлыком – ухватил Ферапонта за плечи, встряхнул, приблизил лицо к лицу:
– Прости, брат, я не хотел, – и прошел в дом.
Всего-то малое мгновение глядели глаза в глаза, да Ферапонтовы еще и застило слезной влагой, однако он узнал вошедшего, и сердце екнуло где-то уже ниже колен: штабс-капитан Вагранов! И сразу вспомнилась история на прииске.
Первая, паническая, мысль была – Вагранов пришел за ним, просто сразу не признал, и нужно бежать, прямо из сеней, как есть без шапки. Вторая и последующие, уже более спокойные – не мельтешить; офицер мог зайти помянуть казака, с которым, наверное, встречался на границе; надо спокойно одеться и исчезнуть, благо Аникей не знает место его пребывания.
Ферапонт приоткрыл дверь в дом, прислушался – из комнаты доносились возгласы приветствия, которые перекрыл басовитый голос Аникея:
– Благодарствуем, Иван Васильевич, за то, что честь оказал. Садись, где глянется, вот, в голове стола…
Вагранов что-то ответил, видать, согласно; застучали, передвигаясь, стулья и табуретки – штабс-капитан сквозь теснотень пробирался к Аникею.
Тут Ферапонта, уже всунувшего голову в щель, толкнули в спину и голос Анны удивленно сказал:
– Ты чего, Ферапонт, избу выстужаешь? Давай заходи, буду мясо подавать.
– Да нет, Матвевна, иттить надобно, – замотал головой Ферапонт. – Малахай возьму и пойду. Ты Аникею покуда не говори, а то он такой – провожать полезет, мужиков взбулгачит. А я по-тихому…
– Ну, дело хозяйское.
Ферапонт бочком проскользнул в избу, нашел среди кучи полушубков и тулупов свой малахай, нахлобучил его на голову и выскочил на крыльцо. Ну, слава те, Господи, кажись, упорхнул!
Заскрипел под валяными сапогами февральский снег, прихваченный вечерним морозцем, звякнула щеколда калитки, и Ферапонт исчез за крепкими тесовыми воротами – только его и видели.
Спустя какое-то время, выпив за помин души Семена пару стаканов самогона и рассказав отцу все, что вспомнил о гибели молодого казака, Иван Васильевич, уже одевшись, на выходе сказал Аникею, непременно пожелавшему его проводить:
– Я гляжу, Аникей Ефремович, из гостей твоих никто не курит…
– Никто, – бодрячески-пьяно подтвердил Аникей. – Не уважаем.
– А я на входе одного встретил, чуть не зашиб. Табак у него рассыпал. И вроде где-то видел его, да вот не вспомню никак.
– А-а, дак энто Ферапонька, корефан мой давнишний. Он – да, куряка. Грит: куревом от комарья и гнуса спасатся. Всю жисть по приискам мотатся, там энтого дерьмеца – не продыхнуть.
Вагранов вздрогнул: Ферапонт!
– А он, случаем, не у Занадворова служит? – осторожно спросил Аникея, а сам подумал: где его теперь найдешь, варнака?
– Да бес его знат, у кого он таперича служит. Можа, и у Занадворова. Где служит, где живет – не ведаю. Вот заехал и попал на поминки по Семке моему. – Пьяное лицо Аникея скривилось, и по бороде потекли слезы. – Семушка, сыно-ок! – Вахмистр обнял Вагранова за плечи, уронил голову ему на грудь и застонал-зарычал от сердечной боли. – Осталися мы с маткой водинокие…
