Рыцари вспоминали былые схватки и сражения, павших товарищей; потом пошли воспоминания иного рода — о далекой родине. Джарвис поведал не раз уже прежде рассказанный им забавный случай — как в одном мелком городишке перед престольным праздником умер ярмарочный медведь, а денег на нового собрать не могли, и тогда церковнослужители опустошили ящик для пожертвований, и на вырученные деньги купили-таки медведя.
Первоначальные опасения моряка оказались напрасными. Рыцари оказались такими же людьми со своими страстями, как и прочие смертные, и всеобщий дух братства пред лицом Господа и смерти подавлял социальное неравенство — равно как и вино.
Довелось Роджеру и повторно выступить за столом — поведать о разрушении турецкого плавучего моста, так сказать, от первого лица.
Потом пели пьяным хором, нестройно, но весело:
И тут прорвало — мощно солировал сэр Томас Ньюпорт. Обычно молчаливый богатырь, поборотый "куман-дарией", завел свое любимое:
— Услышит тебя наш д’Обюссон — не дослужиться тебе, брат Томас, до "столпа"! — засмеялись наперебой рыцари.
— А ему и так не быть туркополиером. Как он будет командовать кавалерией, когда его ж ни одна лошадь не выдержит? Ему слона надо! Боевого!
— Не знаю, как лошадь, — парировал мрачный Ньюпорт, — а твоя шлюха выдержала.
Благородные рыцари чуть было не устроили простонародный мордобой, псы возмутились, настороженно рыча, словно желая помирить поссорившихся; те их не особо послушали, да дюжие немцы помогли — развели противников, как хэндлеры мастифа с барсуком, а там вскоре и повод к сваре забылся; посмеялись только от души на миротворческие усилия верных псов.
Оверньский флейтист как-то незаметно сменился тремя греками-музыкантами, под яростные наигрыши которых плясала голой на столе загорелая танцовщица, раздваиваясь в глазах Джарвиса — да и не его одного. В помутневшем мозгу родилась мысль — это амазонка сошла с замковой стены… Может, о чем-то таком и говорил Лев, рассуждая о нимфах, кентаврах… Разве может она быть простым человеческим существом?.. Дитя природы, ее квинтэссенция, вулкан, пышущий магмой первозданной страсти?!
Пустившись в неистовстве танца по залу, сверкнув белозубой улыбкой, знойная южная женщина с прической Горгоны, ибо ее густые длинные патлы волос и вправду казались ожившими черными змеями, кружа, добралась и до моряка. Жестоко раздразнив, словно гигантская бабочка, покружила к следующей жертве, ослепив Джарвиса мельканием пятен огня, отражавшегося на ее обнаженном теле.
Вот они сверкают все быстрее, кружатся вихрем, сливаясь друг с другом, невыносима резь в глазах… Отяжелевшая от хмеля голова Роджера склонилась, глаза закрылись самисобой, и что было дальше, он уже не знал… А полубогиня, воплощенная энергия и ярость плоти, буйная первобытная радость Малой Азии, веселая соблазняющая нимфа — она получила за танец свои жалкие монетки (две трети из которых, как обычно, отобрали музыканты). Утром, закутавшись в покрывало, нимфа понуро брела по Галикарнассу, глотая слезы и с нежностью думая о ребенке, которого теперь будет чем накормить…
А на следующий день Лев, как и обещал, повел Джарвиса на руины галикарнасского мавзолея, который в те годы еще сохранял достаточно обломков для того, чтобы можно было постичь все его былое величие. Англичанин был рад прогулке, выветривавшей остатки вчерашнего хмеля, а грек оказался умелым и даже интригующим рассказчиком. Сидя на ступенях сходной мраморной лестницы, ведущей к еще существовавшей тогда погребальной камере царя-сатрапа Мавсола, Лев вдохновенно рассказывал о нем и его сестре-жене Артемисии, поглаживая увязавшегося за ним полосатого любимца…
