— Царь, не расчет на легкую победу, но неутолимая жажда мести привела их к нам: последние повстанцы разбиты!
— Волк волка ест, овцам легче, — Митридат презрительно усмехнулся, не замечая, как передернулся Люций. — Гладиаторы и самниты свое дело сделали — оттянули римские легионы, пока мы были слабы, а теперь…
— Перебежчики из передовых отрядов Лукулла говорят, что обе римские армии скоро объединятся…
— Лишние рты верней погубят их в пустыне, — спокойно возразил Митридат.
— К ним подошло подкрепление, — продолжал Люций, — прибыли стада и обозы с зерном.
— Египтяне держат их руку! Ты обманул меня! — Митридат в бешенстве, обнажив меч, кинулся на Филиппа.
Люций и Гипсикратия преградили ему путь.
— Мой сын не лгал тебе! Стада и зерно не из Египта!
— Говори, — сурово приказал старый царь, — говори все.
— Пшеница и стада прибыли из Тавриды.
— Таврида взята, Махар жив? — закричал Митридат. — Говори, мое дитя живо?
— Махар романолюбивый, царь Тавриды, послал Лукуллу пищу для его легионов.
Митридат молча привлек к себе Гипсикратию, как бы ища у нее поддержки.
— Люций, оставь нас, — тихо проговорила царица.
Золотой серп вставал над снежной цепью. Лиловое небо сливалось с лунными горами. Филипп бесцельно брел по стану. Кто-то окликнул его. Филипп поднял глаза. Гигант в плаще из козьих шкур мехом наружу протянул ему узкую потертую полоску от покрывала.
— Я долго искал тебя.
— Кто ты? — Филипп рассеянно вертел в руках лоскут.
— Ты видел меня мельком. Я Камилл, жених покойной Арны.
— Арна умерла? — Филипп вздрогнул.
— На нас лежал долг мести. Мы храбро сражались, но римляне, как всегда, оказались сильней. Семьдесят человек наших попало в плен. Из них две женщины: Арна и Фабиола.
— Фабиола?! С вами?!
— Читай. В ночь перед казнью Фабиола изранила гвоздем ладонь и, обмакивая палочку в рану, вывела эти строки.
Они вошли в шатер. Филипп поднес смятый лоскут к светильнику. Выступили бледные ржавые знаки. Он с трудом разобрал их.
Фабиола прощалась с ним. Она прошла все муки. Выпила до капли всю месть победителей. Дочь Фабия, она не далась бы живой в руки врагов, но в ней был ее ребенок, его дитя. Почувствовав, что скоро станет матерью, Фабиола тайком разыскала Арну, и та в горах приютила подругу своего господина. Когда гладиаторы восстали, а горцы поддержали их, Фабиола не могла предать приютивших ее.
Она скорбит, что ее Филипп никогда не увидит своего сына. Среди судей были ее двоюродные братья по отцу. Они допытывались: что заставило ее, патрицианку, молодую, красивую женщину, вступить в заговор, заранее обреченный на неудачу? Но она молчала, молчала на всех пытках.
Филипп глухо зарыдал. Его жена, его ребенок… Всю жизнь он тосковал о любви истинной, а когда боги послали ему великую, до конца самоотверженную любовь, он не заметил ее. Он царапал себе лицо и, причитая, выл, как скиф на похоронах. Камилл притронулся к его плечу.
— Не надо слез. Она не плакала. Она молчала. Все время молчала и только в ночь перед казнью заговорила со мной и просила разыскать тебя. Мне тяжелей. Арну перед смертью обесчестил палач.
— К чему же еще такое надругательство?!
— Римское человеколюбие запрещает казнить невинных дев. Приговоренных к смерти лишают невинности, чтоб соблюсти закон.
— Ты видел их казнь?
— Нет, меня выбрали для участия в гладиаторских играх. Выбирал сам Красс. Двенадцать несчастных пленных рабов легло под моим мечом. На тринадцатом поединке народ римский даровал мне жизнь и свободу. Я записался в армию. Но спасти Арну не смог. Ее и Фабиолу на арене растерзала стая волков. Арна, сломленная своим унижением, упала и была вмиг растерзана. Твоя Фабиола защищалась, как воин. Истекая кровью, она успела задушить одного волка. Храни этот свиток…
Черная измена Махара, успехи Лукулла смели все расчеты Митридата и его союзников. Передовые отряды римлян все чаще и чаще тревожили отступающих.
Тиграну римские лазутчики несли богатые дары. Сенат гарантировал сохранить трон за его потомством, обещал титул царя романолюбивого, свое покровительство и защиту от народов гор, исконных врагов Армении. Тигран просил время на размышление. Митридату слал клятвы в незыблемой верности, но с подмогой не спешил.
Тем временем новый удар обрушился на голову Митридата. Ушли парфы. Пятьдесят тысяч кочевников бесшумно снялись в ночи и исчезли в песках. Фраат Третий, царь Парфии, тайком от своих союзников заключил с Римом сепаратный мир. Теперь на одного воина Митридата приходилось два легионера.
Когда на пути встала Акилисена — горный кряж, богатый водами, лесами и дичью, Митридат приказал остановиться и готовиться к бою. Тиграна с подмогой перестали ждать.
Воины уныло оглядывались: Акилисена не была родиной ни для понтийцев, ни для скифов, ни для сирийцев. Это был просто перекресток путей войны. Гору обнесли рвами, нагромоздили камней у расщелин.
