Артаваз подбежал к сестре и упал перед нею на колени. Глухие клокочущие рыдания не давали ему говорить. Шушико прижала его голову к груди и испуганно посмотрела на мужа. Фраат положил руку на ее волосы.
— Царица Кассандра покинула нас.
— Отравили! — дико прокричал Артаваз. — Тигран!
— Неправда! — Шушико перевела глаза на Филиппа. — Как ты смеешь?! Кто тебя послал?!
— Подруга Митридата-Солнца.
— Не верю! Мой родной, это страшная ложь! Из зависти и честолюбия эта злая женщина ранит твою душу, хочет сделать тебя оружием своей мести. Не верю! Не верю!
— Вся Армения потрясена злодеянием Тиграна, — вмешался Филипп.
— Неправда, неправда! — Шушико крепче обхватила голову брата. — Не верю! Не верю! Родной мой! — По щекам ее покатились крупные слезы.
— Брат мой! Молю! Дай мне твоих воинов, — Артаваз вырвался из объятий сестры. — Сегодня отравили мою мать, завтра уничтожат Митридата, послезавтра царь Армении Тигран, да будет он проклят, укажет путь Помпею в твою столицу.
— Мы выступим, — медленно проговорил Фраат, — но путь наш будет долгим. Из Армении парфянские войска пойдут дальше. Мы дадим отпор Риму на всех путях.
— Любимый мой! — Шушико, рыдая, бросилась к мужу. — Артаваз лишился разума, не давай ему своих воинов!
— Блюди пристойность, — строго прервал Фраат, подавая ей покрывало, сброшенное в порыве отчаяния. — Завтра мы выступаем.
Фраат повел свои войска через горы. Перед встающими головокружительными теснинами мерк переход Ганнибала через Альпы, но это был обычный кратчайший путь парфян.
Отвесные черные стены пропастей, красно-бурые скалы, изумрудная, отороченная белой пеной вода горных потоков, бледно-голубые ледники, сливающиеся с бирюзово-зеленоватым небом, — все это в целом являло необыкновенную гамму красок. Густые спокойные тона переходили в тончайшие переливы оттенков. Ясные контуры ближайших гор подчеркивались призрачностью далеких вершин.
Иногда все войско исчезало в облаках, густых и влажных. Выйдя, долго отряхивали с войлочных плащей крупные капли, а подчас и иней.
Филипп изумлялся выносливости парфян. Они питались мясом без хлеба, на привалах пили полуподогретую талую воду: в заоблачной выси вода закипала чуть теплой, и таким кипятком нельзя было ошпарить даже сушеную конину.
Изнеженный, женственный Фраат делил все трудности похода, более того, держался так, словно он и его войска не балансировали постоянно над пропастями, а совершали увеселительную прогулку. Высокие каблучки, подведенные глаза, узорное женское покрывало, развевающееся за плечами по парфянскому обычаю, не скрывали, а как раз наоборот, еще сильнее подчеркивали мужество и выносливость молодого сухощавого царя Парфии.
Привыкнув к разреженному воздуху и преодолев страх перед безднами, Филипп с интересом разглядывал движущееся войско. Парфяне во многом были для него загадкой. Юноши почти никогда не пели песен о любви. Само понятие влюбленности и обожания взрослым мужчинам было чуждо. Жену парфянин покупал. В раннем младенчестве, иногда еще во чреве матери, родители сговаривали детей, и отец жениха начинал выплачивать выкуп за невесту. У богатых парфян было по нескольку жен-рабынь. Парфянские понятия о пристойности поражали Филиппа. Он не мог не восхищаться доблестью и чувством собственного достоинства парфянских воинов, их сплоченностью, но грубость их нравов его отталкивала…
Очертания и склоны гор стали более пологими, линии далеких хребтов более плавными, долины шире, реки не неслись по узким ущельям, а сравнительно спокойно катились по размытому ложу. Во всем сказывалось мягкое дыхание Гирканского[39] моря. Ночи потеплели. На южных лесных склонах росли яблони и груши, в долинах вился виноград.
До сих пор войско продвигалось безлюдным путем. Но в последние дни то и дело стали появляться маленькие деревушки. На просьбу дать напиться девушка ответила по-армянски. Артаваз потупился — парфянское войско вступило во владения ею родины. Пограничная стража почти не сопротивлялась. После небольшой стычки воины Тиграна в знак сдачи подняли вверх копья и просили царевича не гневаться.
Артаваз с грустью отошел от пленных и позвал с собой Филиппа. Светила луна, полная и розоватая. Мягкие очертания армянских гор таяли в полумгле. Царевич остановился у потухшего костра и, дождавшись своего спутника, глухо заговорил:
— Я потерял мать. Мне нелегко потерять мать от руки отца. Я веду чужих воинов на армянскую землю. Цель моя велика, мщенье справедливо, но мне нелегко. Молю тебя… Я стану перед тобой на колени… — Артаваз сделал порывистое движение, но Филипп испуганно остановил его:
— Царевич!
— Скажи правду, ты — ее любовник?
— Нет!
— Не бойся, я не стану твоим врагом, я буду беречь тебя, как брата, если ты дорог ей, но ответь мне, я должен знать — ты любишь ее?
— Да. Но иначе, чем ты…
— Она отвергла меня.
— Она любит Митридата. — Филипп рассказал, как в снежный буран Гипсикратия принесла больному другу молоко.
— Это не любовь — жертва, обманутое честолюбие, но не любовь! — горячо возразил Артаваз.
