Отступать приходилось по самому берегу. Весеннее тепло сменилось удушающим зноем; пили, процеживая, ржавую воду, кишащую лягушачьей икрой, питались сухарями и дохлой рыбой, выброшенной бурей на берег; шли, облепленные тучами комаров; по ночам в зарослях тростника отстающих подкарауливали дикие звери; шакалы бродили вокруг биваков. Войско таяло с каждым переходом. Не битвы — смертоносные испарения болот, изнурительная желтая лихорадка уносили сотни жизней.
Митридат запретил везти с собой тяжелобольных. Спешить, спешить! Нельзя из-за нескольких губить всех. Дорога каждая минута. Ослабевшие умоляли товарищей прикончить их: все равно растерзают шакалы и дикие кабаны.
А Помпей шел по горам, дыша здоровым, напоенным хвоей воздухом. Пополненное свежими силами войско римлян превосходно питалось. Припасов не жалели — сзади под зоркой охраной двигались тысячи навьюченных рабов.
Филипп подбадривал себя. Если Митридату удастся ускользнуть от Помпея и затем хоть на миг объединить варваров Севера, они еще смогут откинуть римлян за Геллеспонт! Море спасет…
Большое, темное, оно дышало во тьме мерно и спокойно. Луны не было, лишь звездный свет бросал на черную воду золотые змейки. У берегов от ударов волн о камни расходились искрящиеся круги. Филипп всей грудью дышал йодистой крепкой влагой. Глухой кашель заставил его вздрогнуть. У шатра, держась за кипарис, стояла Гипсикратия.
— Почему ты не спишь?
— Мне душно. Я вышла на воздух, чтоб не разбудить царя. Ему нужен хоть краткий отдых.
— Ночная сырость повредит тебе.
— Мне ничего уж не повредит, — грустно возразила Гипсикратия. — Какое море! Я в детстве так любила звездные ночи!.. Позволь мне посидеть с тобой, — попросила она ласково. — Я так тосковала без тебя! Я скоро умру, и мне теперь не стыдно сказать это.
Она прислонилась головой к его плечу.
— Ты будешь жалеть? Я много нанесла тебе боли, но ты никогда ничем не огорчил меня. — Гипсикратия замолчала, прислушиваясь к мерному шуму волн. — Если б можно было любить двоих! — вздохнула она. — С той минуты, как ты пощадил меня, я мечтала о тебе. Мечтала, что мы встретимся, и я скажу… А когда вновь увидела… я уже принадлежала ему. Теперь я думаю, что тебя я тоже любила.
— Я знал это.
— Знал? И никогда…
Он прервал ее:
— Молчи…
— Нет, не буду молчать. — Она счастливо засмеялась а забилась в кашле. — Ты исполнишь мою последнюю просьбу, — проговорила она, отдышавшись. — Когда я умру, отрежь две пряди моих волос: себе и ему. Он так одинок! Вы оба будете помнить меня, не забудете?
Филипп плакал, спрятав в коленях голову.
Утром Гипсикратия не смогла подняться в седло. Как всегда, в кольчуге, в открытом македонском шлеме, с копьем а руках, она подошла к коню, потрепала его по шее, дала кусок лепешки и уже поставила ногу в стремя, как вдруг изогнулась и забилась в долгом судорожном кашле. По подбородку побежала струйка крови. Она удивленно и испуганно посмотрела на ржавые пятна на кончике плаща, которым вытерла лицо, и хотела снова сесть в седло, но снова изогнулась, теперь ужа со спины, и рухнула наземь.
— Царица! — выкрикнул Филипп.
Но она, открыв глаза, невероятным усилием воли приподнялась и потребовала посадить ее на коня. Нельзя медлить. По пятам идут Помпей и смерть. Нельзя из-за нее губить войско. Каждую ночь подвластные князья покидают Эгиду Понта. Нельзя, чтоб заколебались верные!
Все утро она ехала рядом с Филиппом. Днем ей стало лучше. Может быть, с ушедшей кровью вылилась болезнь? Гипсикратия радовалась: в Тавриде она станет пить молоко от черной, без единой отметинки козы — и исцелится. Это чудесное средство. Разве Филипп не слышал о нем? Но Царь-Солнце, конечно, знает? Нет? Какие они незнающие, совсем незнающие! Она шутила, смеялась, пробовала играть копьем, пускала коня вскачь.
…А в середине ночи Филипп проснулся от тяжелого, клокочущего хрипа.
— Солнце, она умирает!
— Ты крепко спал, мальчик. Она уже умерла, — услышал он глухой, незнакомый голос Митридата. — Посиди с ней… Она просила…
…Ущербная луна всходила поздно. Желтоватая, срезанная, она только в предрассветных сумерках повисла над морем. Филипп с трудом разыскал царя. Старый Понтиец, ссутулясь, сидел на прибрежном камне. Волны накатывались на его ноги, отбегали, но он не шевелился.
— Ушла, — бормотал Митридат. — Все-таки ушла первая. Не дождалась…
Он положил руку на голову Филиппа.
— Она любила тебя, просила… странно, все те, кто дорог моей душе, любили тебя, — и она, и Армелай… Оба просили… А что просить у меня? Ушла… Все взяла с собой, ничего мне не оставила…
— И мне, государь.
— Да, и тебе. — Митридат кивнул, голова его по-старчески мелко вздрагивала. — Жизнь мою, душу унесла с собой…
Филипп положил на ладонь старика черный тугой завиток.
Велела отдать, когда скорбь твоя станет нестерпимой…
Митридат вздрогнул.
— И об этом подумала… Славная моя подруга!.. — Он тяжело поднялся и, грузно опираясь на плечо Филиппа, старчески расслабленной походкой побрел к стану.
