— А может быть, не надо? Все говорят, что к тебе милостива сама… — Филипп успел закрыть ее рот поцелуем.
На бирему поднимался какой-то закутанный с ног до головы в серый плащ незнакомец. Проводив мать, Филипп быстро подошел к нему. Тот, оглянувшись, чуть приподнял край капюшона. Филипп тихо вскрикнул:
— Гипсикратия?!
Она протянула ему тростник, запечатанный с двух сторон царской печатью: лев Персиды терзает джейрана, а над ними встает солнце.
Море сияло лазурью. По легким волнам плыли в Египет пять бирем, груженных пшеницей. На днище их, под слоем зерна, лежали кувшины с быстровозгорающейся жидкой смесью, обшитые просмоленной парусиной, копья, острые мечи, кольчуги, кованные искусными кузнецами Лазики. На шестом корабле везли прекрасных рабынь. Они предназначались в дар владыке Морей Олимпию.
Когда сквозь дымку начали вырисовываться скалы Киликии, Филипп приказал убавить паруса и удвоить дозор. Если покажутся триремы римлян под косыми латинскими парусами — бежать! Завидя миопароны[26] Олимпия, медленно, как бы случайно, двигаться им навстречу.
К вечеру ветер переменился. Филипп распорядился держаться веслами: биремы должны стоять на одном месте!
На рассвете линию горизонта перечеркнули черные паруса. Морские ласточки, как нежно именовали себя пираты, вылетели на добычу. Караван неуклюжих торговых бирем смешался в кучу. Филипп приказал выкинуть белый флаг.
Босоногие, с головами, перевязанными яркими платками, пираты бегали по палубам, ныряли в трюмы, вязали несопротивлявшихся мореходов. На кораблях, где везли невольниц, стоял визг.
Филипп попросил разрешения лицезреть главного пирата. Маленький кривоногий киликиец с серебряной серьгой в ноздре и коралловыми подвесками в ушах вышел вперед.
— Мы не злодеи, — ободрил он пленника, — заплатишь выкуп, ступай на все четыре стороны, а с красотками простись.
— Вы всегда успеете разграбить мои биремы и насладиться моими рабынями, — ответил Филипп, — я не купец, а такой же воин, как к ты. Подумай сам, кто повезет пшеницу в Египет? Под зерном скрыты дары от царя Митридата царю Олимпию. Девушки предназначались для него же. Они еще целомудренны, и, я прошу тебя, не обесценивай этого дара моего царя твоему владыке. Повесив меня, ты ничего не добьешься, но навлечешь гнев Митридата на Олимпия Киликийского.
— Ты прав. — Предводитель пиратов приказал прекратить грабеж.
Биремы взяли на буксир. Мачты срубили. Девушек заперли в трюмы. К ним приставили двойную охрану. Только страх перед Олимпием сдерживал вожделение полудиких морских разбойников.
Присмотревшись к Филиппу, кривоногий киликиец вдруг улыбнулся:
— Я видел тебя в Антиохии. Ты был среди гелиотов! — И назвал свое имя: его зовут Гарм. Он был другом Аридема. Еще в неволе он поцеловал кандалы Аристоника Третьего и поклялся ему в верности. А потом вместе с ним поднимал восстание. Восстание разрослось. Аридем стал царем Сирии.
— Какие времена были — и все погибло! — вздохнул Гарм. — Вот я спасся, а что толку? Мать и обе сестры угнаны в Италию. Брат распят. Отца, связанного, бросили в пруд на ужин муренам. Этих рыб с острыми зубами откармливают для стола Лукулла живыми рабами, чтоб вкусней мясо было! — с горькой усмешкой пояснил киликиец. — Мурены не едят трупы, они брезгливы, а римляне — те не брезгливы, те едят нас живыми и мертвыми! Звери! Я не принимаю от них выкупа. Распарываю их ненасытные утробы и вешаю на реях! — закончил Гарм свое повествование.
Коракесион, столица Киликии, укрепленная, как военный лагерь, притаилась на побережье за широкой бухтой, вход в которую охранялся подводными камнями и протянутыми под водой толстыми медными цепями.
Чтоб сбить с пути мореходов, киликийцы зажигали ложные маяки. Тонущий корабль вмиг окружали на вертких лодочках. Мужчин убивали, женщин брали в плен.
Не без жути Филипп разглядывал узкую кривую бухту. На сероватой воде колыхались утлые лодочки, широкодонные барки, неповоротливые биремы.
Гарм пригласил его следовать за ним. На набережной их ждали два оседланных иноходца.
Ехали грязными улочками — запах гниющих водорослей, зловоние нечистот, стаи облезлых собак. Пираты в широких персидских шароварах, завязанных у щиколоток, в безрукавках, обшитых монетками и бисером, с широкими ножами за цветистым поясом, с головами, низко повязанными красными, желтыми и синими платками, толпились на площадях, сновали без всякого дела взад и вперед. Лица у всех смуглые, скуластые. Большинство — уроженцы Киликии и прибрежных провинций Азии. Изредка попадались статные могучие варвары Севера, длинноусые галлы и даки… Их красный загар, голубые глаза и выцветшие льняные волосы резко выделялись в смуглой черноволосой толпе. Ни женщин, ни детей, ни подростков на улицах не было. В разбойничьем порту Филипп не заметил и десятой доли той подтянутости, той суровой спартанской воздержанности, которую он наблюдал в восставшей Антиохии. Пираты жили каждый сам по себе. Попадалось, много пьяных. Трезвые уныло шатались, ожидая случая напиться.
