Губы Гипсикратия задрожали:
— Я не пойду. Недостойно воину Понта явиться перед всеми твоей наложницей.
— Оставайся! — Митридат недовольно повел плечами. — Филипп посидит с тобой. Вот золотой характер! Как это сказал мой дикий осел? Я не брезгую есть с тобой из одной чаши? И она не побрезгует…
Гипсикратия, не глядя на царя, опустилась на пол.
— Ушел, — как бы беседуя сама с собой, проговорила она, укладывая доспехи. — Будет пить вино, смеяться… — Она встала и заложила за голову руки. — Я очень некрасива?
— Ты прекрасна.
— Прекрасна… — У Гипсикратии задрожали губы. — Но не любима… Почему жадные, низкие духом и бессердечные женщины так сильно овладевают сердцами достойных и доблестных воинов, а я каждый миг борюсь с женскими слабостями, всеми силами стараюсь быть достойной любви героя, а он равнодушен ко мне? — Она закусила руку до крови. — Они станут ласкаться к нему, но искать не любви, а царских милостей. А он будет улыбаться…
Гипсикратия упала ничком, но тотчас же вскочила и обвила руками шею Филиппа.
— Дорогой мой, пойди на пир. Посмотри, что он там делает. Все расскажешь. Не щади мое сердце.
Возвращаясь с пира, Митридат тяжело опирался на плечо своего телохранителя.
— Она тебя послала?
— Она…
Митридат усмехнулся:
— Ты любишь яблоки?
— Да, государь.
— Но что бы ты сказал, если бы тебя каждый день угощали яблоками, а на спелые душистые дыни, на сладкие персики даже и взглянуть не позволяли, что бы ты сказал? — допытывался Митридат.
— Государь, я не сравниваю женщин с плодами…
— Врешь! Воровал бы запрещенное, воровал! Но не будем огорчать бедняжку. Она славная девочка, преданная, любящая, храбрая. Таким сыном я б гордился. Не будем огорчать ее. Скажем: на пиру… что бы я мог делать на пиру, а, как ты думаешь?
— Не знаю, государь.
— Хм… Скажем — я беседовал с Артаксерксом. Нет, не годится. Где Артаксеркс, там любовные истории. Лучше так: весь пир просидел с Фраатом и толковал о парфянской охоте…
Из года в год, как только тяжелым золотым цветом покрывается лавр, самниты избирают мальчика-весну, самого смелого, самого достойного и самого прекрасного. Царем этой весны нарекли Мамерка, единственного сына Бориация.
Распевая древние гимны, юноши и девушки Самниума толпой ходили из деревушки в деревушку, из селения в селение и громкими кличами призывали к веселью и весенним трудам.
Старики улыбками провожали их шествие. За молодыми, убранными цветами и лентами, разодетыми в праздничные одежды, двигался отряд мужей в темных, иссеченных вражьими мечами доспехах.
Три девушки, подойдя к Мамерку, взяли у юноши меч и, обвив гирляндой цветов, снова вложили в его руки.
С плясками и пением шли славящие весну от деревни к деревне, и везде к ним присоединялись новые группы молодых воинов. Рядом с ними шли их невесты — самнитки. Солнце уже клонилось к закату, когда в ложбине забелели дома Корфиния. В центре города, на скале, возвышался храм Марса-Мстителя, верховного божества Самниума. Уже виднелись городские стены, слышалась перекличка часовых…
Сменившийся отряд римской стражи маршировал по дороге к своему лагерю. Впереди, размахивая руками, шел центурион.
— Самнитский Марс, — насмешливо сплюнул он в сторону Мамерка.
— Вот дурачье, — поддержал его другой квирит. — Обрядят мальчишку и воображают: бог в него вселился!
— Как бы не так! — дополнил пожилой легионер. — Боги не без ума, знают, кому помочь. Чтоб Марс помог быкам? Да никогда! Наш римский Марс Квирин всегда скрутит шею их Марсу-Мстителю.
— Эй вы! — Центурион поддел копьем венок из рук девушки. — Отдайте цветочки моим легионерам. Они вас приласкают.
Арна рванулась вперед.
— Не смей!
От неожиданного толчка центурион сел в пыль.
— Бунтовщица! — Худенький новобранец кинулся на выручку своего начальника.
— Забыли, подлые быки, Кавдинскую дорогу! Мало ваших там распяли! — Пожилой легионер рванул ленты с Мамерка. — Сбрасывай тряпье!
Самниты, выхватив мечи, оттеснили легионера.
— Быки! Еще драться! — Поднявшийся с земли центурион метнул копье.
Мамерк вскрикнул и, пронзенный, упал навзничь. Его друзья ринулись на убийц. Те растерялись. Первым почти надвое был рассечен центурион. Мстя за невинную кровь и святотатство, воины Самниума били и кололи квиритов.
Тело Мамерка на скрещенных копьях понесли к храму. Навстречу выбегали простоволосые женщины и, царапая лицо, голосили по убитому. Мужчины застегивали доспехи и на ходу отдавали распоряжения домашним.
В храме стояли затаив дыхание.
Бориаций безмолвно поднял голову сына. Долго смотрел в лицо, поправил упавшую на лоб вьющуюся прядку, прикоснулся к ней губами и так же безмолвно отошел от мертвого.
— Самниты! — Голос Бориация оборвался. Он взмахнул мечом, точно разрубая невидимое препятствие. — Отныне мы не союзники Рима. Будь проклят брат-квирит, убивший брата-италика!
Царская ставка кипела. Все новые и новые вооруженные полчища стекались под знамена Митридата.
